<<
>>

Глобальная стратегия США

Основы американской глобальной стратегии были заложены еще в 1944-1949 гг., когда под руководством США сформировались две опоры западного сообщества - торгово-экономическая на базе Бреттон-Вудской системы и военно-политическая на базе НАТО, затем и других схожих союзов.

Фундаментом этой сделки между США и их западными союзниками были взаимные обязательства: Америка предоставляла им гарантии безопасности, экономическую и военную помощь, доступ к своим технологиям и рынку в обмен на поддержку в борьбе с Советским Союзом и иными ее врагами, а также на соблюдение правил игры в рамках такой американо­центристской системы. Хотя данная структура строилась на руководстве США, ее создание и функционирование протекали в ходе взаимного приспособления с учетом интересов «младших членов», предоставления им самостоятельности во внутренних делах и права голоса в союзнических отношениях. Это позволяло партнерам США не только отстаивать свои индивидуальные интересы, но и сообща сдерживать превосходящую американскую мощь в рамках согласованной и предсказуемой политики. Данный либерально-демократический и взаимовыгодный характер гегемонии США отличал американскую систему союзов от советской, что, наряду с ресурсным превосходством первой, во многом предопределило исход их противоборства.

Со временем западное сообщество во главе с США развивалось больше вглубь, чем вширь, т.е. в направлении упрочения внутренних связей и их дальнейшей институционализации. В дополнение к послевоенным институтам появлялись новые - ГАТТ, «большая семерка», Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), Общий рынок, а затем и ЕЭС в Европе, выросшее из плана Маршалла и интеграционных проектов европейских держав, которым содействовали США. Под контролем последних была успешно завершена демократическая перестройка ФРГ и Японии, впоследствии превратившихся в главных торгово-экономических конкурентов США; западное сообщество стало зоной мира, экономического процветания и политической стабильности.

Огромные вложения США в создание и поддержание послевоенного западного порядка окупились сторицей, став (по выражению американского теоретика институционализма Дж. Айкенберри) «инвестициями гегемона в будущее». «Когда укореняются эффективные институты и правила, - писал ученый, - они продолжают работать на лидирующее государство даже при относительном сокращении его возможностей».

Успех американо-центристской системы был подтвержден ее победой в холодной войне. Однако само ее окончание поставило под вопрос будущее указанной системы, особенно ведущую роль в ней Соединенных Штатов и судьбу военно-политической инфраструктуры, созданной во многом для борьбы с уже несуществующим противником. Казалось, что былая нужда в опеке над западным миром со стороны США если не отпала, то резко ослабевает, а сокращение их прежнего экономического превосходства над союзниками подрывает ресурсные возможности американского лидерства.

В 1990-х гг. в США развернулись дебаты о внешнеполитической стратегии страны в постбиполярной ситуации. Призывам к открытому гегемонизму США как «единственной сверхдержавы» в отныне «однополярным» мире (Ч.Краутхаммер) сопутствовали мнения скептиков и неоизоляционистов о необходимости сокращения внешнеполитических обязательств и глобальных претензий Америки во избежание «имперского перенапряжения» (П. Кеннеди).

Однако в реальной политике вариант свертывания глобальных присутствия и роли США не рассматривался всерьез во внешнеполитическом истеблишменте страны. Слишком велики были военно-политические и торгово-экономические дивиденды сложившегося статус-кво, чересчур сильна инерция внутренних и международных структур, обслуживающих интересы американо-центристской системы (которую, как и всякую успешную монополию, было очень трудно заменить), более чем глубоко укоренилась идея такой роли в мышлении политической элиты США, привыкшей отождествлять благополучие своей страны со стабильностью западной системы, а саму эту стабильность - с собственным руководством.

«Как нация, мы гораздо больше привыкли к командной роли, чем признает наша традиционная идеология, - констатировал видный внешнеполитический теоретик США Р. Такер. - Неудивительно, что после того как мы успешно справлялись с этой ролью в течение почти полувека, мы не проявляем готовности отказаться от нее только потому, что канули в вечность породившие ее обстоятельства».

Не менее важно, что конец холодной войны подорвал биполярную структуру мира, но не базисную общность западных демократий под эгидой США, основанную на чем-то большем, нежели противостояние «советской угрозе». Сверх того, устранение главного системного конкурента и триумф либерально-демократической модели открывали новые возможности для резкого расширения американо­центристской системы, прежде всего на пространстве бывшего СССР, где на руинах «советской империи» возникал огромный вакуум силы.

Адаптация американской стратегии к новым условиям постбиполярного мира началась еще при администрации Дж. Буша-ст. (1989-1993 гг.). Образование при активном посредничестве США единой Германии в рамках НАТО, разворот самого Североатлантического альянса на восток к сотрудничеству с экс-социалистическими странами, поддержка их эволюции в прозападном направлении, расширение зоны свободной торговли на всю Северную Америку - эти и другие акции меньшего масштаба свидетельствовали о сдвиге в стратегии США в сторону нового расширения границ западного сообщества под их эгидой.

Этот курс был продолжен администрацией Б. Клинтона, придавшей ему динамику и концептуальное обоснование. Уже в первом варианте пересмотра стратегии, предпринятого Белым домом в 1993-1995 гг., просматривалось новое видение глобализирующегося мира и роли в нем США. Вашингтонская стратегия «расширения и вовлечения» предусматривала замену прежнего «сдерживания» (коммунизма) распространением зоны свободных рынков и демократии. Она включала в себя «укрепление сообщества основных рыночных демократий» (т.е. друзей и союзников США), «взращивание и консолидацию новых демократий и рыночных экономик» (прежде всего в главных «переходных странах» - России и КНР), «противодействие агрессии со стороны государств, враждебных демократии и рынкам» (или «государств-изгоев», по терминологии администрации Клинтона). В отношении последних перед Западом во главе с США ставилась и более амбициозная задача: «Путем оказания дозированного давления ...переделать эти государства в конструктивных членов международного сообщества» (формулировка помощника президента по национальной безопасности в 1993-1996 гг. Э. Лейка).

В таком новом делении на «своих», «потенциально своих» и «варваров», не желающих или не способных вписаться в западное сообщество, просматривалась презумпция в духе Ф. Фукуямы о неуклонном движении мира в сторону окончательного триумфа западной либерально-демократической модели. Вскоре в качестве мощного ускорителя этого процесса стала обсуждаться глобализация, особенно бурно развивавшаяся с середины 1990-х гг. Она трактовалась как магистральная тенденция эволюции современного мира, ведущая к расширению «рыночно-демократической среды» и к ее внутренней гомогенизации (т.е. однородности). «Условия, необходимые для здоровой глобальной экономики, одновременно закрепляют и демократические свободы», - значилось, например, в официальной американской «Стратегии национальной безопасности для нового века» (1998 г.). - Это свободный обмен идеями и информацией, открытые границы и свобода передвижения, верховенство права., защита потребителя, образованная и квалифицированная рабочая сила».

Подобное истолкование глобализации не только сулило постепенное преобразование мира в духе, созвучном американским идеалам и интересам, но и давало свежее обоснование глобально-руководящей роли США как главного опекуна данного процесса. Претензии на такую роль оправдывались тем, что США - единственная страна, обладающая нужными для этого ресурсами, а также универсальными принципами и интересами, соответствующими аналогичным позициям остальных участников и системы в целом. Подобные претензии подкреплялись внушительными успехами американской экономики в 1990-е гг., заметно оторвавшейся на волне глобализации от основных конкурентов. Поневоле складывалось впечатление, что именно американская модель рыночной демократии гораздо лучше приспособлена к условиям глобальной конкуренции, чем западноевропейская или азиатская. Дискредитация внутрисистемных альтернатив американской модели стала для лидеров США своеобразным вторым триумфом после исчезновения системной (социалистической) альтернативы. Неудивительно, что они все чаще отождествляли глобализацию с американизацией, противопоставляя ей «силы дезинтеграции и сепаратизма», будь то сербский национализм или исламский фундаментализм. Именно столкновение таких сил, как нового « добра » и « зла », президент Клинтон окрестил « великим конфликтом » рубежа веков.

Этим обусловлена вспышка исторического оптимизма в Вашингтоне конца 1990-х гг., где новые вильсонисты - энтузиасты глобализации - уверовали в то, что сама история, как никогда прежде, на их стороне. Лейтмотивом подхода администрации Клинтона к внешней политике, пишет американский международник Ч. Мэйнс, было стремление «помочь 'невидимой руке' истории в распространении демократии и свободного рынка. Верилось в то, что эта рука уже вовсю работает и нуждается лишь в приложении американской дипломатии для ускорения данного процесса».

Для американских глобалистов новая роль США в мире - логическое продолжение дела холодной войны, поскольку тогда, по словам Клинтона, «мы стремились сдержать угрозу выживанию свободных институтов, а сейчас стараемся расширить круг стран, живущих под сенью таких институтов». Защита былого «свободного мира» сменялась его распространением на всю планету. Неудивительно, что американские лидеры стали ощущать себя (по выражению госсекретаря в 1997-2001 гг. М. Олбрайт) «не просто участниками, а авторами истории», творцами нового миропорядка, идущего на смену холодной войне. Как и их предшественники первых послевоенных лет, они видели перед собой пластичный мир, податливый американскому руководству, и избыток мощи США, который следовало использовать для направления мирового развития в самое выгодное и безопасное для Америки русло. Понимание скоротечности этого «однополярного момента» лишь усиливало неотложность решения задачи, ибо речь шла о том, чтобы перевести разменную монету временного глобального преобладания США в золотой запас их длительного влияния за счет укрепления и расширения институциональной основы миропорядка, отвечающего долгосрочным интересам Америки.

Этот системотворческий оптимизм нарастал по мере укрепления мировых позиций США, и планировщики внешней политики страны ставили перед собой все более амбициозные задачи. Если в «Стратегии национальной безопасности» 1998 г. говорилось о «формировании международной среды», то в последней ее редакции для администрации Клинтона (2000 г.) речь шла уже о «создании новой международной системы, продвигающий мир, стабильность и процветание». Подробнее о сути данной стратегии сказал помощник президента по вопросам национальной безопасности в 1997-2001 гг. Бергер в одном из программных выступлений 1998 г. «Мы стремимся создать и укрепить широкую систему международных договоренностей, построенную на основе наших коренных интересов и ценностей»; главный путь к такой цели - «втягивание стран в паутину подкрепляющих друг друга отношений, которые максимизируют как выгоду от соблюдения устанавливаемых ими правил, так и плату за нарушение этих правил». Яркими примерами практической реализации означенной стратегии стали важнейшие внешнеполитические инициативы США 1990-х гг. - расширение НАТО, создание НАФТА и ВТО.

В таком масштабном и сложном решении, как расширение НАТО, переплетались различные расчеты и мотивы США: стремление сохранить и укрепить Североатлантический союз - основу своего военно-политического влияния в Европе и собственное положение в нем за счет «новых проамериканских членов» (З. Бжезинский); заполнить геополитический вакуум в центре этой части света и «предотвратить возрождение в Европе противостоящей гегемонистской силы» (из резолюции американского сената); усилить свое влияние в странах Центральной и Восточной Европы. Но не менее важным мотивом было стремление закрепить прозападную ориентацию данных стран в критический период их демократического транзита. Это достигалось как выполнением политических условий вступления в альянс (урегулирование пограничных и этнических конфликтов, установление гражданского контроля над военной машиной и др.), так и последующим взаимодействием в рамках НАТО, закреплявшим военно-политическую интеграцию новых членов в западное сообщество. В подобном смысле обновленный Североатлантический союз, по словам Лейка, был призван «сделать для востока Европы то, что он уже сделал для ее запада, - предотвратить возврат местного соперничества, защитить демократию от грядущих угроз и создать условия для процветания хрупких рыночных экономик».

Расширение членства в альянсе сопровождалось его переориентацией с «защиты территории» на гораздо более широкую задачу - «проецирование безопасности» на весь трансатлантический регион для предотвращения и урегулирования региональных конфликтов, борьбы с распространением оружия массового уничтожения (ОМУ) и международным терроризмом, обеспечения свободного доступа к энергоресурсам. Поскольку источники этих проблем лежат за пределами традиционной сферы ответственности альянса, то он должен быть расширен, согласно логике новой стратегической концепции НАТО, принятой в Вашингтоне в 1999 г. Пределы нынешней сферы ответственности НАТО пока неясны, но к 1999 г. она де-факто уже включала в себя Балканы с перспективой дальнейшего распространения на восток.

Та же тенденция в стратегии США, направленной на консолидацию и расширение западного порядка после холодной войны отчетливо просматривалась в торгово-экономической сфере. Здесь новые возможности (появление потенциальных рынков и источников сырья на постсоциалистическом пространстве, ослабление политико-идеологических ограничителей развития торговли) сочетались в понимании США с ранее не известными угрозами - хрупкостью глобализированной финансовой системы, опасностью образования замкнутых и враждующих региональных торгово-экономических блоков. США как самая мощная экономическая держава, больше других заинтересованная в свободе торговли и устойчивости мировой экономики, усилили свою лидирующую роль в формировании новой общемировой торговой системы. Это достигалось как их активным подключением к процессам региональной торгово-экономической интеграции, так и образованием организационных основ подобной системы на глобальном уровне.

В рамках первого из названных направлений США создали под своей эгидой мощный торгово-экономический блок в западном полушарии, заметно укрепляющий их позиции в соперничестве с другими центрами экономической силы - ЕС в Европе и АТЭС в Азии. Ядром данного блока стала НАФТА - Соглашение о североамериканской зоне свободной торговли между США, Канадой и Мексикой, вступившее в силу в начале 1994 г. Включение в эту зону развивающейся Мексики было неординарной мерой не только с экономическими целями. Южный сосед США под руководством президента К. Салинаса начал политику экономической либерализации и новой направленности на расширение сотрудничества с США. В таких условиях, как сообщал в Вашингтон посол США в Мексике весной 1991 г., «создание зоны свободной торговли увенчает этот новый подход и институционализирует принятие мексиканской внешней политикой североамериканской ориентации». В результате создание НАФТА помогло резко увеличить торговлю между ее участниками, заодно утвердив Мексику на пути рыночных реформ и сближения с северными соседями. Следующим этапом экономической интеграции западного полушария должно стать образование к 2005 г. Зоны свободной торговли Америк (ФТАа, или АЛКА), решение о которой было принято на Саммите Америк в Майами (1994 г.).

Продвигая интеграцию на американском пространстве, США взяли курс на растущее взаимодействие с другими региональными экономическими группировками в Азии и Европе. В АТР Вашингтон заблокировал идею чисто азиатского интеграционного объединения и через своих союзников в регионе - Японию и Австралию - обеспечил себе участие в возникавшем Азиатско-Тихоокеанском экономическом сообществе (АТЭС). Уже внутри АТЭС США при Клинтоне направили его деятельность по вектору либерализации торговли между членами объединения в обмен на американское участие в многосторонних механизмах урегулирования торговых конфликтов и предсказуемость своего экономического присутствия в регионе.

В Европе США активно подключились к экономической интеграции через каналы инициированной ими в 1995 г. программы «Трансатлантическая повестка дня» (переросшей затем в «Трансатлантическое экономическое партнерство»), имея в виду создание в перспективе гигантской трансатлантической зоны свободной торговли (ТАФТА).

Расширяя свою роль в региональных торгово-экономических группировках, США одновременно форсировали формирование Всемирной торговой организации (ВТО) как ядра новой глобальной торговой системы. Образование ВТО стало качественно новым шагом в правовом регулировании мировой торговли. Ее прогрессирующая либерализация впервые подкреплялась эффективным судебно­правовым механизмом разрешения торговых конфликтов, что существенно ограничивало возможности односторонних дискриминационных мер со стороны наиболее сильных участников системы. США поступились свободой действий в обмен на обязательность решений ВТО для всех ее участников и либерализацию мировой торговли в целом. Как показала последующая практика, Америка смогла использовать ВТО для облегчения доступа своих товаров на внешние рынки, но в то же время ей пришлось подчиняться и негативным для нее решениям органов ВТО, принимаемым в ответ на жалобы других стран.

В итоге США к концу 1990-х гг. удалось реализовать цель, обозначенную в «Стратегии национальной безопасности» (1997 г.) - «поставить себя в центр торговых отношений через ВТО, АТЭС, трансатлантический рынок и ФТАА». Это положение единственной «страны-скрепы», связывающей все основные региональные объединения мира, придает США не только текущее конкурентное преимущество, но и уникальное влияние на процесс дальнейшей экономической интеграции во всем мире с возможностью «формирования глобальной экономической системы, работающей на Америку» (по словам Олбрайт). Как и в военно-политической сфере, налицо стремление использовать нынешний «однополярный момент» для закладывания основ экономического миропорядка на долгие годы вперед. «Мы доминируем в мире, но это не продлится вечно, - говорил Клинтон. - Значит, мы должны использовать такую возможность, дабы поставить Америку в центр всех возникающих в мире торговых сетей во имя нашей национальной безопасности, глобальных позиций и экономического благополучия».

Итак, стратегия США в постбиполярном мире 1990-х гг. была направлена на укрепление и расширение международного порядка, заложенного под их эгидой после холодной войны на принципах «мягкой гегемонии». Впрочем, наряду с указанной преемственностью, в ней появился и новый элемент: втягивая все новые страны в «паутину» многосторонних институциональных отношений и ужесточая меры в адрес их нарушителей, Соединенные Штаты все чаще пытались ослабить эти путы для самих себя, прибегая к односторонним действиям в обход установленных процедур и норм международного права.

Такой сдвиг был обусловлен тем, что США постепенно осваивались в роли главного архитектора и «шерифа» нового, теперь уже глобального, миропорядка. Призывы гегемонистов к тому, чтобы «вести за собой однополярный мир, без стеснения устанавливая правила этого миропорядка и обеспечивая их соблюдение» (Краутхаммер), находили все больший резонанс в Вашингтоне, ибо, вопреки прогнозам школы реализма, подобная линия еще не вызывала серьезного сопротивления других крупных держав. В США усиливалось стремление сделать свое видение мира и угроз ему всеобщим, а собственные интересы представить в качестве общемировых; явочным путем вводить новые нормы и правила международного поведения, основанные на соблюдении американских (или в лучшем случае - западных) стандартов в области демократии, прав человека, религиозных свобод, борьбы против международного терроризма, распространения ядерного оружия и ракетных технологий, усилив наказания за нарушения в данных сферах.

На практике это выражалось в растущем применении односторонних торгово­экономических санкций и американского законодательства против других стран на экстерриториальной основе, угрозах использования военной силы и интервенции (в том числе в обход ООН). Усилилось тяготение Белого дома к отказу от международных соглашений и обязательств, ограничивающих свободу действий США. Президент Клинтон не согласился подписать международную конвенцию о запрете противопехотных мин (1997 г.), отложил выполнение условий Киотского протокола (1998 г.) Рамочной конвенции ООН об изменении климата, до последнего тянул с поддержкой Международного уголовного суда, оставив своему преемнику наказ не спешить с ратификацией соответствующего соглашения. В конгрессе также усиливались протекционистские и неоизоляционистские настроения, о чем свидетельствовали срыв ратификации Договора о полном запрещении ядерных испытаний, отказ предоставить Белому дому право на ускоренную процедуру подписания торговых соглашений и настойчивое проталкивание программы НПРО.

Особенно наглядно такое одностороннее нормотворчество проявилось в упорных попытках администрации Клинтона выделить в особую международно­признанную категорию «государства-изгои» как наиболее злостных нарушителей нового миропорядка, подлежащих изоляции и «перековке». Правда, к концу десятилетия сам этот термин на время исчез из официальных документов администрации, но на практике политика жесткой изоляции и силового давления в отношении подобных режимов продолжалась. Яркий тому пример - судьба режима С. Милошевича, испытавшего на себе весь арсенал принуждения, включая широкомасштабное использование военной силы НАТО без санкции ООН. Это был первый случай «смены режима», создавший прецедент для последующего применения такого подхода.

Все более жесткие методы борьбы с противниками западного сообщества стали возможными благодаря радикальному изменению расстановки сил в пользу Запада и самих США после окончания холодной войны. Оно создавало ситуацию безнаказанности и делало США с их союзниками нетерпимее в отношении нарушителей расширяющегося либерально-демократического порядка. Главное концептуальное и моральное обоснование таких действий - доктрина «гуманитарного вмешательства» с ее центральными постулатами: авторитарно­репрессивный характер режимов подобных стран служит источником новых угроз (геноцида, массовых нарушений прав человека, терроризма); государства, отрицающие демократические права своих граждан, обладают лишь «ограниченным суверенитетом», что оправдывает применение против них силовых методов принуждения.

Вместе с тем на практике администрация Клинтона еще оглядывалась на внешние и внутренние ограничители военного интервенционизма («сомалийский синдром»), что, в частности, проявилось в стремлении всеми силами избежать «наземной фазы» операции в Косово. Недаром рефреном критики Белого дома со стороны правых стала «гегемония по дешевке» - «нерешительность» в наращивании и использовании военной мощи для защиты национальных интересов.

К концу 1990-х гг. вашингтонская эйфория в отношении общих тенденций мирового развития и новообретенной роли самих США как «незаменимой страны», «главного организатора международной системы» (Олбрайт) достигла известного предела. Широкое хождение получил тезис об «общественно-полезных услугах» (англ. public goods), которые США оказывают всему миру в виде поддержания международной безопасности, экономической стабильности и демократизации. Либеральные критики нового гегемонизма с тревогой начали писать о постепенном превращении США из мирового лидера в «мирового босса», за которым другие следуют лишь потому, что у них нет иного выбора. В свою очередь, теоретики американской гегемонии (У. Уолфорт и др.) доказывали ее преимущества для США и всего остального мира, утверждая, что она и впредь не будет всерьез оспариваться иными странам и что стабильности «однополярного мира» ничто не угрожает.

Между тем уже тогда появились первые преграды на пути дальнейшего расширения американо-центристской системы. К концу 2000 г. закончился рекордный экономический бум 1990-х гг., служивший важной опорой усиления мировых позиций США. В стране усилилась критика либерального интернационализма как слева, так и справа, причем главными мишенями стали «гуманитарное вмешательство» и деятельность международных финансовых институтов по насаждению рыночно-демократической модели. Во внешнем мире (особенно на арабском Востоке) росло сопротивление глобализации по- американски, подпитывавшее международный терроризм, который все чаще обращался против самих США. Антиглобалистские настроения быстро распространялись и среди западной общественности.

Приход к власти республиканской администрации Дж. Буша-мл., сам по себе отражавший внутренний сдвиг в сторону более традиционалистской и националистической политики, подтолкнул дальнейшее развитие этой тенденции. Демонстративный отказ от Киотского протокола, Договора о ПРО, участия в Международном уголовном суде указывали на усугубление крена Белого дома к односторонним действиям. В то же время преемственная связь с политикой предшественников по таким ключевым направлениям американского лидерства, как расширение НАТО и НАФТА, была сохранена. Однако самые серьезные коррективы в «большую стратегию» США были внесены после трагических событий 11 сентября 2001 г.

Качественно новый масштаб действий и угроз международного терроризма, с которыми столкнулись США, стимулировал пересмотр их властями видения мировой ситуации и роли в ней своей державы. Базовая цель американской стратегии не изменилась: укрепление и расширение западного сообщества под руководством США на основе «единственной работающей модели национального успеха - свободы, демократии и свободного предпринимательства» (из последней редакции «Стратегии национальной безопасности»). Но методы достижения этой цели и проблемы на таком пути предстали во многом по-новому. Либеральные упования на «скрытую руку» глобализации, работающую на Америку, сменились настроем на гораздо более активное вмешательство в данный процесс ради защиты западного миропорядка и ликвидации очагов сопротивления ему. Дух этого нового наступательного подхода с военной прямотой выразил научный консультант Пентагона Т. Барнет: США должны начать «систематический экспорт безопасности в зону 'Провала' - регионы, обойденные глобализацией и представляющие главную угрозу Западу»; чем дальше какая-нибудь страна отстоит от процессов глобализации, «тем больше вероятность того, что туда рано или поздно будут посланы американские войска». Выдвижение на первый план угрозы международного терроризма, особенно в сочетании с проблемой распространения ОМУ, сильно и противоречиво воздействовали на стратегические установки США.

С одной стороны, это подталкивало Вашингтон к более широкому и многостороннему взаимодействию с другими государствами, нужному для успешной борьбы с данными угрозами. Практическим воплощением данной тенденции стало создание широкой международной антитеррористической коалиции осенью 2001 г. в ходе военной операции против талибов в Афганистане, а доктринальным - появление в «Стратегии» специального раздела, посвященного взаимодействию с другими великими державами, включая Россию. В то же время иные аспекты международного терроризма подпитывали односторонние и силовые методы противостояния ему. Апокалиптический характер новой угрозы при одномерно­силовом ее прочтении Вашингтоном, трудности ее раннего обнаружения и сдерживания традиционными средствами придавали известное оправдание тактике действий на опережение и даже нанесения превентивных ударов по предполагаемому противнику. «Чем больше угроза, - говорится в «Стратегии», - тем больше риск от пассивности и тем настоятельнее необходимость предвосхищающих действий в целях самозащиты, даже если сохраняется неясность в отношении времени и места нападения противника».

Жестко увязав угрозы международного терроризма и распространения ОМУ с «государствами-изгоями», республиканская администрация включила их в реестр официальных врагов США, причем одним из отличительных признаков таких стран (наряду с поддержкой терроризма, стремлением к обладанию ОМУ, игнорированием международного права и жестоким обращением с собственным народом) был объявлен антиамериканизм - «ненависть к Соединенным Штатам и всему тому, за что они выступают». Развивая установку своих предшественников на «переделку» подобных режимов, администрация Буша-мл. прибегла к концепции «смены режима» как радикальному решению проблемы «изгоев», в том числе превентивным силовым путем. Помимо большей бесцеремонности, разница была еще и в том, что отныне такая интервенция оправдывалась не столько «гуманитарными» соображениями, как в 1990-е гг., сколько более императивными интересами безопасности. К разряду «изгоев» в новой стратегии США примыкают и так называемые «несостоявшиеся государства» типа Афганистана, Судана, Конго, слабость и коррумпированность которых делают их, по словам Буша-мл., «уязвимыми для проникновения террористических сетей и наркокартелей», что оправдывает применение к ним самых жестких мер.

Это означало дальнейшее отклонение политики Америки от принципа государственного суверенитета как основы международного права. «Требуя абсолютного суверенитета для себя», США, по словам французского международника П. Асснера, «требуют абсолютного права попирать суверенитет других, в том числе военным путем». При отсутствии международно-правового определения международного терроризма и четких критериев оценки экстренности угроз, исходящих от «государств-изгоев» (их перечень нарочито открыт), такое обоснование противодействия угрозам в принципе разрешает США устранять любой не устраивающий их режим, причисленный ими к таковым. Недаром даже в союзных США странах опасаются, что под флагом борьбы с международным терроризмом Вашингтон, по словам сингапурского эксперта Ван Гун-ву, «намеренно практикует стратегическую неопределенность, которая позволит ему по своему выбору решать кого, когда и где поддерживать или уничтожать».

Ставка на превентивный удар и насильственную «смену режима», подразумевающая неуязвимость США для ответных действий, акцентировала необходимость поддержания их подавляющего военного превосходства, тоже впервые открыто зафиксированную в новой стратегии в качестве важнейшей задачи. В то же время потрясение, испытанное привыкшей к неуязвимости страной осенью 2001 г., и решимость любой ценой избежать повтора подобной трагедии повысили готовность американского общества к финансовым и людским жертвам во имя глобальной защиты интересов США, резко ослабив внутренние ограничители военного интервенционизма. В результате, пишет историк дипломатии США У. Лафебер, возникла угроза превращения США в страну «настолько сильную, что ее не могут сдержать другие, и настолько праведно-гневную, что она не способна удержать саму себя».

Итак, события 11 сентября 2001 г. и их последствия дали новый импульс гегемонистским, квазиимперским тенденциям в стратегии США и облегчили их проведение в жизнь. Недаром адепты «жесткой» гегемонии в администрации увидели в этой трагедии (по словам министра обороны Д. Рамсфелда) «новый шанс на преобразование мирового устройства». Задача единоличного «наведения порядка» в нестабильных регионах мира стала представляться гораздо более императивной, учитывая ее прямую связь с безопасностью США. При этом ключевая роль отводится военной силе. Сторонники такого подхода, отмечает международный обозреватель из США М. Хёрш, «уверовали, что одностороннее использование превосходящей американской мощи станет главным средством не только в войне против терроризма, но и в поддержании как можно дольше американского превосходства, не стесняемого международной системой или дипломатическими требованиями других стран... Гегемонисты Буша считают, что Америка и так слишком долго была глобальным Гулливером, связанным по рукам и ногам лилипутами - нормами и институтами глобальной системы». «Ястребы считают, - добавляет известный политолог И. Валлерстайн, - что США должны действовать как имперская держава, во-первых, потому, что это им сойдет с рук, а во-вторых, если Вашингтон не станет использовать силу, то США будут превращаться во все более маргинальную величину».

Убеждение в том, что новая стратегия Буша-мл. нарушает послевоенную традицию «стратегического самоограничения Америки», т.е. сложившийся внутри западного сообщества баланс сотрудничества, партнерства и взаимных обязательств, явилось отправным пунктом ее резкой критики в США на фоне подготовки к войне в Ираке. «Наметившаяся неоимперская стратегия США, - предупредил Айкенберри, - угрожает нарушить ткань международного сообщества и сложившихся партнерских отношений в тот самый момент, когда они особенно необходимы. Это подход ...породит антагонизм и сопротивление, которые ввергнут Америку в более враждебный и расколотый мир».

Сторонники войны, в свою очередь, рассчитывали, что демонстрация военной мощи и политической воли США обеспечат им широкую международную поддержку и легкий успех. Самые откровенные из них (Барнет и др.) не скрывали главного стратегического дивиденда еще предстоявшей тогда войны: «Ее результатом станет долговременное военное вовлечение, которое наконец-то заставит Америку всерьез взяться за проблему 'Провала' как стратегическую угрозу».

Операция «Иракская свобода» - первое серьезное опробование новой стратегической доктрины США: превентивная война против ожидаемого нападения со стороны «государства-изгоя» с целью смены в нем политического режима. Ее исход и ближайшие последствия неоднозначно воздействовали на стратегию США. С одной стороны, легкая военная победа привела к установлению американского протектората в Ираке и поощрила администрацию Буша-мл. к «развитию успеха» путем усиления давления на других «изгоев» - Иран, Сирию, Кубу. С другой - война, как и предупреждали ее критики, вызвала глубокий раскол в мире и внутри западного сообщества: произошло то самое «объединение против гегемона», в невозможности которого еще вчера убеждали себя вашингтонские «ястребы». Исходные сомнения в легитимности войны сохранились и после ее окончания, когда в Ираке так и не нашли ОМУ, которым администрация запугивала свою страну и весь мир. «Не остается серьезных сомнений в том, что деятели администрации Буша обманом втянули нас в войну», - подвела итоги журналистских расследований этого вопроса газета «Нью-Йорк таймс».

Как и рассчитывали «неоимпериалисты», США надолго втянулись в военно­политическое присутствие в Ираке и фактически взяли на себя ответственность за его будущее. Однако вопрос о том, смогут ли они справиться с обустройством Ирака, учитывая огромные материальные издержки и политические трудности этого процесса, открыт, тем более что на сей раз им вряд ли удастся перенести большую часть затрат на союзников, многие из которых выступили против войны. Сверх того, действия США в Ираке заметно усилили международные сомнения в благотворности и предсказуемости американской мощи, что чревато негативными последствиями для них самих. «Особая роль Америки в мире..., - отметил международный обозреватель Ф. Закария, - основана не только на ее великой силе, но и на глобальной вере в справедливость этой силы. Если сей капитал пустить по ветру, то такая потеря способна перевесить любой выигрыш в обеспечении внутренней безопасности, и тогда следующий американский век может оказаться одиноким, жестоким и коротким».

<< | >>
Источник: Торкунов А.В. (ред.). Современные международные отношения и Мировая политика. 2004

Еще по теме Глобальная стратегия США:

  1. Дискуссии о глобальной стратегии США на рубеже ХХ-ХХІ веков
  2. 1. Генеральные принципы внешней политики США. Концепции глобального лидерства США на рубеже XX-XXI веков
  3. США В ГЛОБАЛЬНОМ И РЕГИОНАЛЬНОМ ИЗМЕРЕНИЯХ
  4. ГЛОБАЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ
  5. Мотивы глобальных стратегий
  6. Атлантическая стратегия США
  7. Контуры новой глобальной стратегии
  8. Попытки и стратегии регулирования глобальной миграции
  9. Региональные измерения стратегии США
  10. Внешнеполитическая стратегия США на современном этапе
  11. АВИАНОСЦЫ В ОБЕСПЕЧЕНИИ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОЙ СТРАТЕГИИ США
  12. Глава 1. Внешнеполитическая стратегия США после холодной войны
  13. 1. АТР в международной системе. Стратегия США в регионе
  14. Глобальная контртеррористическая стратегия Организации Объединенных Наций
  15. Региональное измерение внешнеполитических стратегий России и США: сравнительный анализ
  16. Политика США в отношении Афганистана и Пакистана; краткий анализ документа и стратегии.
  17. Внешнеполитические подходы США в первой половине 1980-х годов. Внешнеполитическая стратегия СССР
  18. От «Черного сентября» 2001 г. в США до «Черного октября» 2002 г. в Москве: стратегия и цели международного терроризма
  19. Новая экономическая стратегия: трансформация модели экономического роста и поиски места в новой глобальной экономической системе
  20. Определение геополитического кодекса. Глобальные геополитические кодексы США