<<
>>

Иерархия и новые элементы поведения государств в рамках международного порядка

Для характеристики современного международного порядка наибольшее значение имеют несколько положений. Прежде всего - его иерархичность. За последние десять лет в научной литературе сложились два подхода к ее анализу: структурный и режимно-институциональный.

Для первого типично исследование иерархии сквозь призму полярности. В этой логике ключевым является вопрос о том, сколько полюсов влияния имеется в современном мире и какой из них - главный . Дискуссии вращаются вокруг двух версий: сторонники одной из них стремятся отыскать в современных международных отношениях признаки многополярности, а приверженцы другой указывают на черты однополярности современной международной системы, одновременно выдвигая несколько версий ее понимания.

Особенностью построений сторонников многополярного видения среди ученых (С.М. Рогов, К.Э. Сорокин и др.) была созвучность их предположений в 1992­1999 гг. официальной позиции Российской Федерации, руководство которой, в лице бывшего Президента Б.Н. Ельцина и занимавшего пост министра иностранных дел Е.М. Примакова, начиная с 1996 г. подчеркивало в официальных выступлениях многополярный характер современного мира. В апреле 1997 г. в Москве была подписана российско-китайская Декларация о многополярном мире и формировании нового международного порядка. Этот документ оказывал большое влияние на официальную терминологию российской дипломатии в конце 1990-х гг. Он представлял официальную точку зрения в момент, когда эта оценка была призвана символизировать несогласие России с практикой одностороннего произвольного принятия важнейших решений, которой пользовались США и страны НАТО во время двух волн конфликта в Югославии (1995-1996 гг. в Боснии и 1998-1999 гг. в Косово).

Вместе с тем уязвимость тезиса о многополярности была очевидна. Его сторонники в подтверждение своей гипотезы указывали: после распада Советского Союза и исчезновения «классической биполярности», наряду с Соединенными Штатами в мире существовали одновременно несколько полюсов мощи и влияния - «объединенная Европа», Китай и Россия.

Взаимодействие этих субъектов и определяло многополярную конфигурацию мира. Сознательно избегая давать определение многополярности, авторы этой группы по сути дела уходили от исследования реальной ситуации, вместо этого предлагая некий эмоционально окрашенный образ желанного будущего.

Осторожная критика концепции многополярности велась по методологическим основаниям. Акцент в ней делался на вопросе о критериях. В 1993 г. в отечественной литературе были предложены рабочие определения многополярности, биполярности и однополярности. Под биполярностью следовало понимать структуру международных отношений, для которой характерен резкий отрыв каких-либо двух членов международного сообщества от всех остальных стран по совокупности своих военно-политических, экономических, научно­технических и иных возможностей, а также по потенциалу идейного влияния в международных отношениях. Соответственно, под многополярностью в таком случае понималась структура мира, для которой характерно наличие нескольких полюсов-центров, сопоставимых между собой по соответствующим потенциалам, - именно так обстояло дело в период «европейского концерта» XIX в. Следовательно, ситуация, для которой оказывается типичным «уход в отрыв» по показателю совокупной мощи всего одной страны должен указывать на возникновение той или иной формы однополярности.

На базе такой логики анализа в 1996 г. была изложена концепция «плюралистической однополярности», а в 2000 г. - российский вариант идеи «глобального демократического мира», или «глобального Pax Democratica», каждая из которых представляла собой, соответственно, структурно-реалистическую и либерально-идеалистическую версии сходного по сущности видения ситуации.

Согласно идее «плюралистической однополярности» мир после распада биполярности не превратился в чисто американский мир, Pax Americana, потому что роль единственного полюса в нем заняли не одни Соединенные Штаты, а США в плотном окружении своих ближайших союзников в лице «группы семи». Члены этой группы, хотя не обладали возможностями, сравнимыми с американскими, все же имели возможность умерять амбиции США, немного менять их направление и влиять на поведение этой державы в той мере, насколько им это удавалось в рамках плюрализма, не подкрепленного равенством возможностей.

Концепция «Pax Democratica» тоже исходила из идеи не единоличного, а «группового полюса» и тоже в принципе включала в его состав страны «группы семи». Но в ней акцент делался на принадлежности стран полюса не к группе наиболее развитых и влиятельных государств планеты, а к кругу демократических государств. Подразумевалось, что «группа семи», состоящая из демократических стран, объективно действует «по мандату» всех демократий, в интересах демократического мира как целого. Такая трактовка была шире, чем та, что предлагалась «плюралистической однополярностью». Она акцентировала приверженность общим демократическим ценностям, благодаря которым достигалось единство «группового полюса».

Концепции однополярности широко используются в политическом анализе, поскольку они дают адекватное понимание реальности независимо от эмоционального («приятие - неприятие») отношения к ней. Несоответствие гипотезы многополярности международным реалиям в начале XXI в. стало настолько очевидным, что с приходом Президента В. В. Путина российское руководство сочло необходимым скорректировать ее официальные трактовки. В современной интерпретации термин «многополярный мир» применяется в официальном лексиконе Российской Федерации для обозначения вектора эволюции международной системы, внутри которой с течением времени, как можно ожидать, вероятно ослабление относительной мощи США при сравнительном возрастании совокупных потенциалов Китая, России и, вполне возможно, некоторых других членов международного сообщества, включая (в более отдаленном будущем) Европейский союз.

В начале XXI в. начал приобретать ощутимое влияние режимно­институциональный подход к анализу международного порядка. Он развился из структурного подхода в том смысле, что принял за отправную точку разработанный в его рамках тезис о наступлении однополярного мира. Приняв этот вывод за данность, приверженцы режимного подхода стали в дальнейшем осмысливать международный порядок, пользуясь понятиями социологии и политической теории.

Согласившись, что в условиях однополярности мир в известном смысле приобретает некие черты целостного мирового протогосударства, управляемого из единого центра, некоторые ученые предложили исследовать этот мир путем выявления природы подобной власти, ее форм, регулирующих механизмов, преобладающих режимов управления, правил и практик. При такой постановке проблемы в центр внимания исследователей должны были попасть вопросы «нового мирового строя» - феодального, демократического, либерального и т.д. как если бы речь шла о порядке внутри одного общества.

Вероятно, первую попытку двинуться в направлении такого рассуждения в отечественной политологии предпринял еще в 1993 г. А.М. Салмин. Н.А. Косолапов в конце 1990-х гг., отталкиваясь уже от накопившегося более разнообразного факто­событийного ряда, смог представить более зрелые образцы такой парадигмы анализа. Он перевел разговор о международном порядке в плоскость анализа присущих ему соотношений между элементами демократизма и авторитарности. Вывод автора был критичен: порядок конца 1990-х гг. более авторитарен, чем порядок 1980-х гг., а тот, в сравнении с современным, - более демократичен[4]. Логика рассуждения Косолапова демонстрировала социологизацию анализа, поскольку порядок между разными странами и народами рассматривается по аналогии с порядком внутри общества, что отражает нарастание у части специалистов ощущения пребывания внутри «мирового общества» или того, что таковым начинает становиться или может стать. Такая постановка проблемы представляет собой мировоззренческий сдвиг в российской школе исследований международных отношений, хотя она выглядит опережением по сравнению с реальным развитием международной действительности. Вот почему, принимая этот аналитический ракурс в принципе, разумно характеризовать особенности современного международного порядка, сочетая оба варианта анализа.

Следуя вышеназванному комбинированному подходу, проще ответить на вопрос о природе современной международной иерархии, поскольку с позиции и структурного, и режимно-институционального подходов руководящим «верхом» таковой де-факто признаются Соединенные Штаты Америки как единственный комплексный лидер современного мира, хотя де-юре это главенство не признается одними (КНР) и оспаривается другими (Россия) важнейшими игроками международной политики.

Особенность современной иерархии в том виде, в котором она сложилась в 1992-2003 гг., состоит в том, что США в ней занимают положение лидера, оставаясь окруженными ближайшими союзниками в лице государств НАТО и Японии. С этой точки зрения, уместно было бы говорить о наличии в мире группового лидерства либо ведущих стран НАТО, либо государств «группы семи», в которую за последние годы фактически интегрирована Россия.

Правда, с 2001 г. структура такого группового лидерства стала меняться. Началась внутригрупповая сегрегация американских партнеров: отношения Великобритании и Японии с Вашингтоном оказались более тесными, а политическое сотрудничество между США, Францией и Германией стало несколько более ограниченным.

Российская Федерация после распада СССР с большим трудом сумела в начале XXI в. посредством сближения с Западом в своем новом качестве снова приобщиться к группе наиболее влиятельных стран. Но она фактически выступает в роли партнера США только избирательно. По многим вопросам РФ поддерживает Вашингтон, по некоторым (интервенция НАТО 1999 г. в Косово, война 2003 г. в Ираке) - дистанцируется от него, при этом стремясь сохранить общий ход развития российско-американских отношений в рамках партнерского вектора.

Китай не входит в группу политических лидеров современного международного порядка, но оказывает на него влияние благодаря наличию быстро растущего экономического потенциала, статуса мощной военной державы регионального уровня, а также колоссального ресурса народонаселения, способного в перспективе обеспечить Китаю решающее воздействие на глобальные демографические и миграционные процессы и - в меньшей степени - на международную торговлю. Спектр политического сотрудничества КНР с «группой восьми» ограничен. В рамках устоявшегося порядка Китай представляет собой «играющую по правилам» оппозицию, к которой он старается привлечь Российскую Федерацию, убедив ее выйти за рамки ориентации на преимущественное развитие сотрудничества с Западом. Вместе с тем Пекин избегает конфронтации с США, расширяя китайско-американские связи, а также сотрудничество с Японией и странами Евросоюза.

Занимая в международно-политической иерархии довольно условное место, Европейский союз играет в международных отношениях заметную упорядочивающую роль с точки зрения выработки ценностных принципов и правил поведения государств и внедрения этих правил в практику межгосударственного общения. Дело не в том, что из недр европейской культуры выросли ценности либеральной демократии, на базе которых развивается современная практика большинства западных стран. Значимо то, что благодаря пяти десятилетиям интеграционного сближения пространство Евросоюза превратилось в главный полигон испытаний жизненности конкретных политических и правовых установлений, которые вырабатываются применительно к ежедневно возникающим новым реалиям, проблемам и ситуациям. Интеграционная практика современной объединяющейся Европы постоянно производит материал, на основе обобщения которого разрабатываются наиболее радикальные и противоречивые либеральные теории, включая те, что касаются актуальнейших политических проблем, таких как современная роль государства в обществе и государственного суверенитета - в сфере международных отношений, приоритета индивидуальных прав человека в сопоставлении с правами группы, а прав человека вообще - с национальным интересом той или иной страны и т.д.

Интеграционные тенденции, вызвавшие в Европе потребность в теоретическом обосновании необходимости и неизбежности «перешагивания» через «комплекс государственного суверенитета» в интересах выработки общей субъектности в рамках Евросоюза, были той благоприятной средой, в которой с готовностью принимались за норму, усваивались важнейшие и одновременно очень конфликтные постулаты о «праве гуманитарной интервенции» и «нелегитимности авторитарных режимов». Хотя политическим инициатором легализации этих постулатов выступили Соединенные Штаты, легализация была бы невозможна без поддержки западноевропейских стран, а последние, разумеется, принимали решения о целесообразности или нецелесообразности согласия с Вашингтоном с учетом опыта интеграционного развития и своих задач в нем.

Если говорить о новых элементах в правилах поведения между государствами в международном порядке, то их прежде всего характеризуют оба вышеназванных постулата - право гуманитарной интервенции и нелегитимность авторитарных режимов. Ни в первом, ни во втором, строго говоря, не содержится ничего принципиально нового. И ранее политики и ученые Запада высказывались в пользу этих принципов, и ряд международных акций был даже обоснован при их помощи. К версиям гуманитарных интервенций можно отнести акцию Вьетнама в 1978 г. для свержения «режима геноцида» (правительство Пол Пота) в Камбодже, вмешательство Индии в 1971 г. в Восточном Пакистане, где в результате сочетания гражданской войны с природной катастрофой возникла угроза катастрофы гуманитарной. Сходным образом выглядела в 1979 г. акция Танзании против Уганды, которая привела к свержению репрессивного режима Иди Амина.

Но все эти ситуации были исключениями в международной практике. Они не получили формального одобрения международного сообщества, а в ряде случаев были осуждены как вмешательство во внутренние дела иностранных государств. Да и сами страны, совершившие интервенции, не претендовали на официальную легитимизацию своих действий, будучи озабоченными тем, чтобы международное сообщество не реагировало на них слишком резко.

Редким случаем «легального» вмешательства по гуманитарным мотивам была интервенция от имени ООН силами пакистанского и американского контингентов в Сомали в 1992 г., где в результате межплеменного раскола возникла ситуация безвластия и «войны всех против всех». Но эта ситуация в военном и политическом смыслах закончилась неудачей, и вопрос о закреплении практики подобных операций на регулярной основе и в качестве общепринятой нормы международного поведения уже не возникал.

Новизна ситуации второй половины 1990-х гг. в том и состояла, что в ходе конфликтов на территории бывшей федеративной Югославии (Босния в 1996 г. и сербский край Косово в 1999 г.) США и страны НАТО стали упорно добиваться легитимизации практики гуманитарных интервенций. Имелось в виду путем создания цепи прецедентов, санкционированных международными организациями, закрепить своего рода новую универсальную, общепризнанную норму международной жизни, поддержав ее прямо или косвенно решениями ООН. В полной мере этого достигнуть не удалось.

Правда, в 1995 г. страны НАТО, начиная интервенцию в Боснию, могли формально ссылаться на принятую с согласия России резолюцию № 836 Совета Безопасности ООН от 4 июня 1993 г., в самом деле предусматривавшую возможность принятия отдельными странами ООН или их региональными организациями силовых мер, вплоть до нанесения бомбовых ударов, для предотвращения геноцида на этой территории. При голосовании резолюции в 1993 г. подразумевалось, что операции в Боснии будут проводиться под руководством СБ и Генерального секретаря ОоН. Но на деле силовые операции были осуществлены странами НАТО вне сотрудничества с ООН.

В 1999 г. из-за противодействия России, учитывавшей опыт развития ситуации в Боснии, добиться принятия в ООН резолюции для легализации вмешательства в Косово странам НАТО не удалось. Но они смогли post factum добиться одобрения результатов этой интервенции резолюцией СБ ООН № 1244 от 12 июня 1999 г. Тем не менее говорить о легализации права гуманитарной интервенции преждевременно.

Еще сложнее обстоит дело с легализацией принципа «нелегитимности авторитарных режимов». В разгар боевых действия НАТО против Сербии в Косово весной 1999 г. руководители альянса стали добиваться «делегитимизации» правительства Сербии во главе с С. Милошевичем, чтобы облегчить его отстранение от власти и обеспечить изменение внешнеполитического курса этой страны. Просто объявить Милошевича «незаконным» президентом было трудно, поскольку, во-первых, он был избран в 1990 г. на многопартийной основе, а во- вторых, США и страны Западной Европы в течение девяти лет регулярно поддерживали с ним политические отношения и заключали соглашения. Для делегитимизации Милошевича был использован более изощренный способ.

В 1993 г. по решению СБ ООН (резолюция № 827) в Гааге был сформирован Международный трибунал по бывшей Югославии (МТБЮ) для расследования военных преступлений, которые совершались на ее территории. 22 мая 1999 г., в разгар бомбардировок Сербии силами НАТО, от лица МТБЮ Милошевичу было предъявлено обвинение в совершении преступлений против человечности в Косово. Одновременно прокуратура при МТБЮ выдала ордер на его арест. Это был беспрецедентный случай в истории международных отношений: орган международного правосудия предъявил ордер на арест действующего главы суверенного государства, который, таким образом, юридически оказывался «вне закона», если под таковым понимать международное право. Хотя фактически Милошевич предстал перед гаагским трибуналом только в июне 2001 г., уже после своего ухода из власти в Сербии в октябре 2000 г., сам прецедент с его делегитимизацией означал важный шаг к утверждению в международных отношениях нового принципа - принципа избирательной легитимности правительств суверенных государств.

Эта тенденция идет вразрез с принципом невмешательства, на который опирались отношения между государствами со времен Вестфальского мира. Этот принцип сегодня оспаривается - прежде всего США и западноевропейскими странами. Но широкий круг других государств отказывается признавать законность его нарушения, ссылаясь на множество международных документов, включая Устав ООН, в которых этот принцип закреплен. Российская Федерация не признает уместности отказа от принципа государственного суверенитета и невмешательства во внутренние дела. Поэтому можно говорить о тенденции к «преодолению» принципа суверенности государств как об одной из черт международных отношений, имея при этом в виду, что в качестве локальной, т.е. неуниверсальной, невсеобщей нормы, преодоление суверенитета признается легальной нормой в отношениях между странами-участницами европейской интеграции. Применительно к международным отношениям в целом принцип суверенитета и невмешательства остается основополагающим.

В конкретном случае с Милошевичем вопрос о легитимности увязывался с правами человека. Однако подобный вопрос мог ставиться теми или иными государствами международного сообщества для обоснования необходимости вмешательств и по иным основаниям.

В 2001-2003 гг. мотивации интервенций расширились. Помимо вмешательств по гуманитарным мотивам, как в 1996-1999 гг., Соединенные Штаты стали практиковать «интервенции возмездия» («пенитенциарные интервенции») и «превентивные вмешательства». Предпринимая первые, США заявляли о стремлении «наказать» и одновременно побудить «исправиться» страны, против которых была направлена акция. Начиная вторые, они ссылались на секретные заключения американских спецслужб, согласно которым страна - будущий объект вторжения занималась деятельностью, способной угрожать безопасности других стран (например, разрабатывала оружие массового уничтожения). Поэтому превентивная интервенция против нее осуществлялась «в целях профилактики опасности». Примером пенитенциарной интервенции была война за свержение режима талибов в Афганистане (2001-2002 гг.), поскольку именно талибов обвиняли в укрывательстве руководителя международной организации террористов Усамы бен Ладена. Примером превентивного вмешательства - иракская война 2003 г., поводом для которой послужили подозрения в отношении стремления Багдада создать и начать накопление на своей территории химического и бактериологического оружия.

На базе подготовки и проведения обеих интервенций в 2002 г. была разработана новая внешнеполитическая доктрина США, названная «стратегией смены режимов». Она предусматривала выделение среди стран международного сообщества «неблагонадежных» государств (англ. rogue states, позднее - англ. states of concern), применительно к которым провозглашалась необходимость открыто добиваться отстранения стоящих там у власти правительств путем разнообразных методов, в том числе при помощи вооруженной силы. В случае согласия с ней других членов международного сообщества американская доктрина смены режимов фактически могла оказаться в роли универсальной нормы поведения в рамках современного международного порядка. «Неблагонадежные страны» все вместе были названы президентом Дж. Бушем-мл. «осью зла», к которой были отнесены Ирак, Иран и Северная Корея.

Варианты «интервенций возмездия» встречались в международной практике и прежде. Таковой было нападение Китая на Вьетнам в 1979 г., когда КНР, не ставя целью захват Вьетнама, пошла на широкомасштабное применение против него военной силы в целях «наказания» за «гуманитарное» по объективному смыслу вторжение Вьетнама в Камбоджу за год до того. Своими действиями Китай стремился «наказать» Вьетнам и заставить его «исправиться». Сильные страны и в последующие годы не раз практиковали ограниченное (точечное и очаговое) применение оружия против более слабых государств, ссылаясь на необходимость «наказать» их по тем или иным конкретным обвинениям (поддержка терроризма, например). В 1980-е гг. при администрации Р. Рейгана «карательным» бомбардировкам американских ВВС и ВМС подвергалась Ливия. 20 августа 1998 г. в период президентства Б. Клинтона США в рамках «операции возмездия» нанесли серию ракетных ударов по Судану и Афганистану[5], стремясь разрушить фармацевтический завод, где предположительно производился нервно­паралитический газ, на суданской территории и предполагаемые базы террористов на афганской земле. Все эти акции были предприняты в обход ООН.

Но 16-22 февраля 1999 г. совместно с Великобританией США начали осуществлять операцию «Лис в пустыне», которая, представляя собой «акцию возмездия» против Ирака, могла быть частично оправдана ссылкой на санкцию ООН. Правда, СБ впрямую не разрешал наносить удар по Ираку, но США и Великобритания в оправдание своих действий указывали на принятую в марте 1999 г. резолюцию ООН № 1154. В ней содержалось положение о том, что отказ Ирака сотрудничать с миссией инспекторов ООН на своей территории может иметь для него «серьезные последствия». Багдад не разрешил инспекторам посетить один из «подозрительных» объектов, что дало основания США и Великобритании предпринять удары по Ираку. Франция и Россия выразили свое несогласие с данной акцией.

Обе эти страны вместе с Германией в 2003 г. выступали и против войны США и Великобритании в Ираке. Соглашаясь с необходимостью разоружить Ирак под наблюдением инспекторов ООН, они считали недопустимым применение против него силы. Тогда американская дипломатия попыталась сослаться в обоснование своей позиции на резолюцию СБ № 1441 от 8 ноября 2002 г. Но этот документ, констатируя нарушения Ираком решений ООН о проведении инспекций на его территории и предупреждая его о вероятности «серьезных мер» в отношении страны, тоже не предусматривал возможности автоматического использования силы против Багдада без повторного рассмотрения данного вопроса в СБ ООН.

Попытка американской администрации подкрепить свою позицию получением санкции на силовое воздействие на Ирак не от ООН, а хотя бы от НАТО также натолкнулась на серьезные трудности. Три страны альянса - Франция, Германия и Бельгия - проявили такую меру готовности выступать против американских предложений, что впервые за время существования НАТО возникла угроза раскола среди его членов. Вашингтон принял решение не рисковать и не обсуждать больше в НАТО вопрос о начале войны с Ираком. Война была развязана 19 марта 2003 г. силами исключительно американо-британской двусторонней коалиции без какой бы то ни было международной санкции.

Таким образом, в минувшие десять лет группа влиятельных стран международного сообщества предпринимала попытки дополнить свод правил и принципов, на которых основывается международный порядок, за счет внедрения в него на правах общепризнанных норм трех новых регулирующих принципов - гуманитарной интервенции, «интервенции возмездия» (пенитенциарной

интервенции) и превентивного вмешательства. Ни одно из трех этих нововведений сегодня не является в полной мере легитимным, но они оказывают практическое влияние на международные отношения.

<< | >>
Источник: Торкунов А.В. (ред.). Современные международные отношения и Мировая политика. 2004

Еще по теме Иерархия и новые элементы поведения государств в рамках международного порядка:

  1. Новые аспекты изучения политического поведения
  2. Представления о геополитических кодах (кодексах). Понятие «национальной» и «международной» безопасности, «мирового» и «международного» порядка
  3. Типология конфликтного поведения государств
  4. Социальные основы международного порядка
  5. Стратегии поведения государства на информационном рынке
  6. Какие новые субъекты (участники) международных отношений появляются на международной арене в конце 20 века?
  7. 1. Понятие международного порядка
  8. 2. Исторические типы международного порядка
  9. Исторические типы международного порядка
  10. 4. Особенности современного этапа международного порядка
  11. Основные подходы к истолкованию международного порядка и их развитие
  12. Международное сотрудничество по обеспечению экологической безопасности в рамках АСЕАН
  13. 1. Понятие международного порядка и его исторические типы
  14. 1. Идея справедливого международного порядка и мира.
  15. Механизмы регулирования и режимы международного порядка
  16. 2. Политологический и социологический подходы к проблеме международного порядка
  17. 1.1. Формирование основных элементов феодальной хозяйственной системы в Киевском государстве (IX-XII вв.)
  18. Новые международные отношения
  19. НОВЫЕ ВЫЗОВЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ И МЕЖДУНАРОДНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
  20. НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В РОССИЙСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ