<<
>>

Национализм и ксенофобия в современном мире

В самом начале 1990-х годов известный американский политолог Дэвид Элазар утверждал:

«Одна из важнейших характеристик эпохи постмодерна состоит в этни­ческом возрождении, появлении вновь представления об исконных (эт­нических) связях как центрального для формирования индивидуальной идентичности. Эти тенденции имеют свое политическое отражение в фор­мировании охватывающего весь мир движения от классово-фундированной к этнически-фундированной политике» (выделено мной. — Авт.).

Он же призывал исследователей учитывать это важное обстоятель­ство в своих исследованиях.

Заметим, что тогда этот вывод многим показался не вполне обоснованным. Однако сегодня уже очевидно, что проблемы регионализма и этноцентризма, региональные и этно­политические исследования чрезвычайно актуальны и востребованы в социально-политических науках.

Известный норвежский исследователь этих проблем Стейн Роккан отмечал:

«События последних десятилетий превратили “регионализм” и “этнонационализм” в предметы политической и академической моды в исследова­ниях индустриальных обществ Запада».

Действительно, целый ряд событий конца ХХ — начала XXI в., имевших мировой резонанс, не могут быть объяснены, если мы не будем учитывать такие факторы, как актуализированная этническая идентичность и этническая ксенофобия, массовая этнополитиче­ская мобилизация и этнополитические конфликты: объединение двух Германий, кризис национального государства и европейский регио­нальный сепаратизм, кризис национальной идентичности в США; добровольный и мирный «развод» Чехии со Словакией и, напротив, кровавый распад Югославии, который, возможно, еще не завершил­ся; развал СССР и последующее развитие событий в постсоветских го­сударствах (в частности, проблемы российских республик Северного Кавказа, Абхазии, Нагорного Карабаха, Приднестровья и Южной Осе­тии); постоянно тлеющий этнополитический конфликт между ядерны­ми державами — Индией и Пакистаном и затяжной Ближневосточный арабо-израильский конфликт; этнические чистки середины 1990-х го­дов в Центральной Африке... Этот перечень легко можно продолжить, в мире, по некоторым подсчетам, имеется сегодня около 160 зон этно­политического напряжения.

«Официальные ценности и идеология национальных государств, доми­нирующих в мире, являются демократическими и уравнительными, но сегодняшний мир фактически более дифференцирован, чем в 1500 году, — отмечает британский исследователь Доминик Ливен. — Никогда еще по­литическая идеология и реальность не были столь несовместимыми. Труд­но представить себе, что это не оказывает влияния на международную политическую стабильность».

Подобного рода предсказания делают и политические деятели: «Го­сударства, не способные компенсировать прошлые обиды и удовлет­ворить будущие ожидания, обречены на разрушение, — утверждает, в частности, экс-председатель Национального совета по разведке США Г. Фуллер. — ...Не современное государство-нация, а определяющая себя сама этническая группа станет основным строительным материа­лом грядущего мирового порядка». В течение нынешнего века, полага­ет Фуллер, произойдет утроение государств—членов ООН: «Хотя наци­оналистическое государство представляет собой менее просвещенную форму социальной организации — с политической, культурной, соци­альной и экономической точек зрения, чем мультиэтническое государ­ство, его приход и господство попросту неизбежны».

Как свидетельствует практика, «этническая принадлежность по-прежнему является сильнейшим, самым взрывным, но одновременно наиболее общепринятым и легитимированным индикатором разли­чий, поскольку:

· индивиду крайне сложно сменить сопутствующие этничности признаки (т.е. часть или все нижеперечисленные: язык, нарицательное имя, миф об общем происхождении, привязанность к определенной территории, религию, общую систему ценностей, известную группо­вую солидарность);

· на основе некоторых из этих признаков посторонние легко могут атрибутировать индивида;

· последовательные и сознательные этнические группы возна­граждаются мировым сообществом.

«Согласно международным законам и практике, существование по­добной группы выступает одним из двух необходимых условий нации (другое — наличие границ). В мультинациональном государстве эти свойства служат предпосылкой приобретения группой коллективных прав, таких как права меньшинства, политическое представительство и автономия», — отмечает К. Цюрхер.

Еще в конце прошлого века американский представитель в комис­сии по политической карте мира в Международном союзе географов Д. Миджи прогнозировал распад Австралии на четыре государства, образование нескольких новых государств в Европе, распад России, полную перекройку политической карты Азии, исчезновение Канады как суверенного государства, изменение границ США. Тенденция к по­литическому самоопределению, по его словам, станет преобладающей, несмотря на яростное сопротивление сторонников «статус-кво». Сепа­ратизм, сецессия, ирредентизм станут, по мнению многих аналитиков, важнейшими характеристиками мирового политического процесса в ближайшие десятилетия. для международной системы в будущем,

По мнению известного американского политолога К. Калхуна, в 1990-х годах, в период всеобщего энтузиазма по поводу глобализации, многие пленялись идеей космополитической демократии, «третьей глобальной демократической волны», ратовали за культурное многооб­разие, гибридные идентичности с проницаемыми границами и космо­политическую этику, предполагающую обязательства всех перед всеми, и даже утверждали, что мир превращается в единый полис. События следующего десятилетия сделали дискурс глобализации еще более ак­туальным. Однако если 1989 г. символизировал оптимистические ожи­дания, то 11 сентября 2001 г. стало олицетворением оборотной стороны глобализации. Вызовы международного терроризма продемонстриро­вали значимость религиозной и этнической идентичности в мире и вы­двинули на первый план проблемы национальной безопасности.

Важным фактором, определяющим вектор развития современной мировой политики, по мнению другого известного американского по­литолога Зб. Бжезинского, является объективное сокращение степени управляемости современного мира, происходящее на фоне нарастания потенциальных угроз безопасности и изменения их характера.

Традиционное понятие войны уходит в прошлое. Все конфликты, случавшиеся в мире после Второй мировой войны, либо представляли собой внутренние междоусобицы (очень часто — межэтнические. — Прим. авт.), либо являлись случаями вмешательства одних стран в дела других, либо вырастали из усилий «по поддержанию мира», но при этом не укладывались в рамки традиционных представлений о войне. В этих условиях, подчеркивает Бжезинский, стало очевидным, что средства нанесения широкомасштабного ущерба не являются более монопо­лией той или иной державы, а массовая миграция и распространение средств коммуникации, принявшие всемирный масштаб, открыли пе­ред потенциально деструктивными силами небывалые возможности.

К тому же «демократическая открытость упрощает проникновение в “открытые общества” и их “растворение” там, что крайне затрудняет обнаружение угроз».

В результате, по мнению многих аналитиков, на рубеже тысячеле­тий мир вступил в новый исторический период, который, используя терминологию синергетиков, можно назвать «точкой бифуркации» — когда существующая система подходит к кризису и у нее появляется максимум вариантов выбора пути в будущее в некотором широком ко­ридоре возможностей.

Дискуссии вокруг названных проблем идут в разных обществен­ных науках. Следует еще раз отметить, что распад биполярной системы международных отношений, процессы глобализации и региональной интеграции преподнесли обществоведам и политикам немало сюрпри­зов, поставили перед ними ряд новых исследовательских проблем и опровергли множество прогнозов на будущее. Как пишет сегодня рос­сийский исследователь:

«Глобализация и новая фаза интеграционного процесса на европейском континенте на рубеже XX — XXI столетий отмечены новой волной дискус­сий политиков и обществоведов (политологов, социологов, культурологов, правоведов, историков) о судьбах “государства-нации” в “постнациональ­ную” эпоху, равно как о жизнеспособности в новых условиях таких важных концептов международного права, как государственный и национальный суверенитет, “принцип национальностей”, право наций на самоопределе­ние и т.п. Наряду с пересмотром воззрений на государство и его функции в глобализирующемся мире подвергаются кардинальной ревизии сами по­нятия нации и национализма, а соответственно их производные — нацио­нальные ценности и интересы, национальные движения и идеологии».

Одна из таких дискуссионных проблем, явно требующих пересмо­тра, — это «судьба» национализма в современном мире. Так, по мнению британского историка и социолога Э. Хобсбаума и ряда других ис­следователей, высказанному в 1980-е годы, национализм после Второй мировой войны пошел в мире на спад. Но так ли это?

Несомненно, процесс образования наций в послевоенный период переместился с Запада к освобождающимся от колониальной зависи­мости народам Азии и Африки и приобрел здесь гораздо более мас­штабные формы. Однако, по мнению исследователя, теоретическим образцом для национально-освободительных движений «третьего мира» послужил, прежде всего, западный национализм.

«Европейцы во все страны мира импортировали скорее национализм, чем нации, — писал еще в начале 1960-х годов известный французский социолог Р. Арон. — Государства, вновь созданные вследствие развала ев­ропейских (колониальных. — В. А.) империй, являются националистиче­скими, противостоящими своим бывшим хозяевам, и пока не являются национальными или они решительно многонациональны. В Европе, во­обще на Западе, не задаются вопросом, окончательно ли преодолели на­циональные государства националистическую фазу. В Азии, на Ближнем Востоке, в Африке задаются вопросом, будут ли формироваться нации на базе национализма?».

Хотя коммунизм и предлагал им альтернативную модель освобож­дения от отсталости и «некапиталистического развития», т.е. социаль­ной и экономической модернизации по «советским рецептам», кото­рая осуществлялась бы при поддержке коммунистических государств и прежде всего СССР. Но эта альтернатива оказалась, в конце концов, ил­люзорной. Поэтому национализм «третьего мира», считает Хобсбаум, имел с западным национализмом либеральной эпохи de facto больше сходства, чем различий. И тот и другой национализм являлся, как пра­вило, объединительным и (социально) освободительным движением, хотя в новых государствах «третьего мира» достигнутые ими результаты соответствовали поставленным целям гораздо реже. Последнее понят­но, поскольку национализм здесь основывался не на гражданской, а на этнической (племенной) принадлежности или на религиозной общ­ности. Поэтому он становился проклятием движений за национальную независимость, поскольку, во-первых, он позволял колониальным вла­стям пользоваться расколом коренного населения и, во-вторых, такой национализм становился залогом сепаратизма и хаоса после обретения независимости. Как пишет выдающийся американский социолог Да­ниел Белл, «многочисленные мелкие этнические, религиозные, язы­ковые, клановые и племенные общности, объединяемые тремя типами уз — верой, идеологией или этничностью, сегодня наиболее активно вовлечены в бесконечные гражданские войны друг с другом и при этом враждебно относятся к устойчивым демократиям западного типа». В то же время новые государства Африки и Азии, как правило, не могли следовать европейской практике «языкового национализма», посколь­ку «им достались государства, территориальные границы которых были скроены имперскими державами не столько в соответствии с логикой этнической или языковой однородности, сколько под влиянием Realpolitik и военной удачи. Для смягчения ситуации колониальные националисты сохранили лингва франка былой империи в каче­стве официального языка» (Дипак Лал).

Что же касается современных сепаратистских и вообще раздели­тельных по своей сути «этнических» движений в западном мире, то они не имеют подобного рода положительной программы или перспекти­вы, поскольку они пытаются реанимировать первоначальную мадзиниевскую модель этнически и лингвистически гомогенного государ­ства, отмечал Э. Хобсбаум.

Этнизация же политики в бывших социалистических странах Ев­ропы и на постсоветском пространстве, оживление здесь национа­листических, в том числе сепаратистских, движений объясняется, по мнению британского исследователя, коренящимися в прошлом фак­торами. Предпосылки взрыва этнического и сепаратистского национа­лизма в Европе, по его мнению, можно указать с большой точностью в истории начала ХХ в. Мины, заложенные в Версале и Брест-Литовске (в 1918 г. — Прим. авт.), взрываются до сих пор. Окончательный распад Габсбургской и Османской империй и временный распад царской Рос­сии привели к образованию практически той же группы государств, что и события недавнего времени, и с тем же комплексом противоречий, разрешимых, в конечном счете, разве что путем массового уничтоже­ния или насильственной массовой миграции: взрывоопасные пробле­мы 1988—1992 гг. были созданы в 1918—1921 гг. Более того, многие ис­следователи, в частности Р. Арон, считали и считают, что «национальный принцип практически не применим к Центральной и Вос­точной Европе из-за смешения народов. Чехословакия как главное госу­дарство — преемник Австро-Венгрии, была не менее многонациональным, чем бывшая двуглавая империя. В Польше тоже национальные меньшин­ства представляли треть населения. Ни одна сторона не могла сослаться только на национальный принцип. Чехи получили суверенитет на терри­тории Судетов в силу географических и военных причин. Восточная гра­ница Польши была проведена вследствие войны. Польское правительство требовало территорий, находившихся восточнее линии Керзона, скорее во имя исторической справедливости, чем исходя из спорных статистиче­ских данных о национальностях. Ни одна из новых границ окончательно не была признана: Румыния и Венгрия имели столкновения интересов из-за Трансильвании, Чехословакия и Польша — из-за территории Тешена, Румыния и Болгария — из-за Добруджи. Там, где крестьянство говорило на одном языке, господствующий класс — на другом, там, где историко­географическое единство включало в себя смешанные нации, было недо­статочно права большинства для решения нерешенной проблемы в постав­ленных границах».

Эти проблемы были усугублены массовыми депортациями немцев и перекройкой границ в этом регионе после Первой и Второй мировых войн.

Известный немецкий политический философ Ю. Хабермас также считал в начале 90-х годов ХХ в., что восточноевропейские револю­ции 1989 г. и последующих лет не создали никакого нового взгляда на мир, нового идеала или новых решений. Наоборот, в этих революциях речь шла о возврате к тому времени, когда коммунисты еще не взяли власть, и к тому, чтобы как можно быстрее наверстать прогресс, до­стигнутый Западом в модернизации общества. Поэтому революция в Восточной Европе была «наверстывающей революцией», обращенной не в будущее, а в историю и капиталистическую современность. «При том, что наверстывающая революция должна осуществить возврат к демократическому правовому государству и сделать возможным при­соединение к капиталистически развитому западному миру, она ори­ентируется на модели, уже опробованные, согласно ортодоксальному их прочтению, в революции 1917 года. Этим можно объяснить своео­бразные черты этих революций, почти полное отсутствие в них инно­вационных, направленных в будущее идей» и подъем национализма. Не случайно британским политологом Ричардом Саквой был выдвинут тезис об «антиреволюционности посткоммунистических революций», и объяснительная схема «холодильника» получила широкое хождение в политологическом сообществе для интерпретации событий рубежа 1990-х годов в посткоммунистической Центральной и Восточной Евро­пе. Данная теория исходит из того, что Советский Союз после Первой мировой войны на своей территории, а после Второй мировой войны на территории всей Центральной и Восточной Европы (т.е. на террито­рии трех последних европейских империй) искусственно «заморозил» национальные стремления и процесс строительства наций. Но когда советская система распалась, долгое время остававшиеся скрытыми — «замороженными» — национальные проблемы и мощные националь­ные движения вновь вышли на поверхность политического процесса.

Однако идущий в посткоммунистической Европе процесс нацие­строительства и обретения национальной идентичности имеет слож­ную историю и не менее драматичное настоящее, что определяется сле­дующими обстоятельствами:

1) мультиэтничностью практически всех посткоммунистических обществ;

2) незавершенностью и поверхностным характером процессов мо­дернизации коммунистических режимов, способных подавлять традиционные обычаи, модели поведения и символику, но не способных по-настоящему преобразовывать их;

3) нерешенностью проблемы построения нации-согражданства;

4) все более масштабным использованием элитами — по мере упадка прежних форм легитимации — националистических и исторических форм самовыражения и самопрезентации;

5) снижением уровня безопасности и экономическим спадом, ха­рактерным для переходного периода, все более затруднявшим защиту материальных интересов массовых категорий населения.

Для этих слоев апелляции к национальной идентичности и нацио­налистическая мобилизация рождали надежду на обретение «иллюзор­ной общности». Результатом стало распространение в 1990-е годы в большинстве стран посткоммунистической Европы этнического на­ционализма. Что в иронической форме зафиксировал бывший поль­ский диссидент Яцек Куронь, перефразировавший название одной из основных теоретических работ В. И. Ленина: «Национализм как выс­шая стадия развития коммунизма».

В свою очередь, на развалинах советского коммунистического государства

«мы обнаруживаем не Homo Soveticus или какую-либо иную рационали­стическую абстракцию, но мужчин и женщин, чья самоидентификация формируется вполне определенными узами общности и собственной исто­рией — прибалтов, украинцев, узбеков, русских и т.д., — пишет британец Джон Грей. — Важнейшее значение падения СССР состоит в предвещае­мом им возврате к классической истории, заполненной этническими и религиозными конфликтами, ирредентистскими требованиями и тайной дипломатией... Старинные и извечные страсти, внушенные преданностью этническому и религиозному сообществу, а не конфликты между непри­миримыми идеологиями эпохи Просвещения, такими как либерализм и марксизм, будут определять развитие событий в конце 90-х годов ХХ века и в XXI веке».

Действительно, в большинстве постсоветских государств предпри­нимаются радикальные меры по гомогенизации мультикультурных сообществ, которые американские исследователи Х. Линц и А. Сте­пан назвали «национализаторской политикой». Для нее характерны: ограничения для негосударственных языков в гражданском обществе, образовании и СМИ; эксклюзивное законодательство о гражданстве, создающее преимущества для представителей «титульной нации» в вы­борных органах власти; фактическое ограничение доступа к государ­ственной службе национальных меньшинств в связи с введением одного государственного языка; особые права «государствообразующего этно­са» в перераспределении земли и иной собственности; законодательно закрепленное привилегированное положение всех обычаев, практик и институтов «государственного народа» и др. В силу ряда исторических причин нация на постсоветском пространстве по-прежнему понима­ется как этнокультурная или этноплеменная общность, а государство «воображается» как «государство определенной этнонациональной группы». Поэтому, для того чтобы государство соответствовало этому идеалу, его необходимо «национализировать», т.е. сделать его «соб­ственностью» этнонации, «поощряя язык, культуру, демографическое преобладание, экономическое процветание или политическую гегемо­нию нации, номинально являющейся государствообразующей».

Таким образом, представляется, что Э. Хобсбаум, как и многие дру­гие исследователи, явно поторопились со своим прогнозом «заката на­ционализма». Как писали М. Брекер и Дж. Вилкенфелд:

«Вплоть до недавнего времени этничность была тем фактором, которым пренебрегают в мировой политике, и она увязывалась в основном с борь­бой за самоопределение в Африке, Азии и на Ближнем Востоке против империалистических стран Запада. Этот фактор стал заметен лишь после окончания “холодной войны”. Действительно, процессы глобализации и регионализации, развернувшиеся в мире после окончания “холодной войны” и краха коммунистической системы вызвали к жизни феномен, названный в литературе “этническим парадоксом современности”».

<< | >>
Источник: Ачкасов В. А., Ланцов С. А.. Мировая политика и международные отношения. 2011

Еще по теме Национализм и ксенофобия в современном мире:

  1. 28.4. Русский национализм в политической жизни современной России
  2. Геополитика в современном мире
  3. РОССИЯ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
  4. Ксенофобия и антисемитизм
  5. 3. Национальные движения в современном мире
  6. 19. КОНФЛИКТЫ И ВОЙНЫ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
  7. МА 10. МНОГОСТОРОННИЕ ОТНОШЕНИЯ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
  8. ИНТЕГРАЦИОННЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
  9. Интеграция в современном мире
  10. 6.1. Россия в современном мире
  11. 3. Динамика социальной структуры в современном мире
  12. 1. Миграция рабочей силы в современном мире