<<
>>

«Российский фактор» в политике администрации Клинтона

В США оценка статуса и роли России в мире формулиро­валась с учетом нескольких факторов, в том числе: исторически сложившейся внешнеполитической идеологии США, результатов эпохи биполярного сосуществования, политики СССР в 1985 — 1991 гг., деятельности Российской Федерации.

В последний год правления Дж. Буша-старшего изменение курса в отношении России было не столь заметно, так как важные стратегические документы, в которых излагались основы будущей американской политики, оставались секретными. февраля 1992 года была подписана Кэмп-Дэвидская декларация Президен­та Буша и Президента Ельцина о новых отношениях, в которой говорилось, что Россия и США не рассматривают друг друга в качестве потенциальных противников, а их отношения «характери­зуются дружбой и партнерством».

В одном из секретных документов администрации — «Реко­мендации для оборонного планирования», разработанном в 1992 году, — содержались некоторые положения, которые должны были определять политику США после окончания холодной вой­ны. В нем отмечалось, что США должны употребить свое положе­ние признанного гегемона для укрепления нового мирового по­рядка с тем, чтобы не позволить какому-либо государству в За­падной Европе, Восточной Азии, на постсоветском пространстве или в Юго-Восточной Азии подняться до положения региональ­ного лидера, способного контролировать регион, где у Америки и ее союзников есть интересы, либо приблизиться к статусу гло­бальной державы и стать геополитическим оппонентом США, по­ставить под сомнение американское лидерство, внести изменения в установившийся международный политический и экономиче­ский порядок.

Подчеркивалась важность осуществления контроля над со­бытиями в России, чтобы не позволить ей «вариться в собствен­ном соку», так как она по-прежнему оставалась второй ядерной сверхдержавой. Отмечалось, что новая Россия совсем необяза­тельно будет враждебной Соединенным Штатам, однако при планировании российской политики предлагалось принимать во внимание, что нет твердой гарантии того, что Украина, Беларусь и Казахстан вернут все ядерное оружие в Россию, поэтому угроза возможной нестабильности и хаоса на постсоветском пространст­ве при сохранении нескольких ядерных арсеналов должна рас­сматриваться с достаточной долей вероятности; нельзя с полной уверенностью утверждать, что на территории Евразии будут раз­виваться стабильные государства с рыночной экономикой.

Более вероятным представляется возрождение автократического Рос­сийского государства со значительной военной мощью и недоб­рожелательного по отношению к соседним странам; следует про­являть сдержанность в оказании экономической помощи и поли­тической поддержки отдельным политическим лидерам, включая президента России; надо устраниться от выполнения роли арбит­ра в отношениях между Российской Федерацией, Украиной и странами Центральной Азии. Для создания условий стабилиза­ции Европы и нейтрализации возможного роста агрессивности России, проводить политику вовлечения западных республик бывшего СССР в европейские политические институты и струк­туры безопасности. Не следует отказываться от возможности соз­дания новой панъевропейской организации.

В 1992 году в заявлениях отдельных политологов прозвучала мысль о том, что партнерство США с Россией возможно только при выполнении ею ряда конкретных условий. З. Бжезинский од­ним из первых высказался по поводу российско-американского партнерства. Воздав дань историческому наследию президента Трумэна за то, что тот начал осуществлять победоносную страте­гию, приведшую к утверждению Соединенных Штатов в качестве мирового лидера, он заявил о необходимости оказать опреде­ляющее влияние на развитие международных отношений в пере­ходный период.

В отношении России З. Бжезинский предложил отказаться от оказания ей помощи в осуществлении социального и эконо­мического преобразования. Политолог считал, что главными за­дачами политики США должны быть, во-первых, обеспечение становления по-настоящему постимперской России, которая сможет занять подобающее место в концерте передовых демо­кратических государств; и во-вторых, консолидация и стабилизация постсоветских государств с тем, чтобы создать благоприят­ный геополитический контекст для трансформации России в постимперское государство.

Советолог, предсказавший распад СССР и его последствия, предлагал Западу предоставить России достойную альтернативу ее историческому имперскому статусу, а именно: партнерство с Западом, роль одного из основных игроков в концерте европей­ских государств; роль одного из основных партнеров Америки в решении мировых проблем, при условии, что Россия откажется от имперских притязаний на постсоветском пространстве, прежде всего в западных республиках бывшего СССР.

В качестве первых шагов для вовлечения России и других новых независимых государств в европейские дела З. Бжезинский рекомендовал образовать Черноморско-Балтийскую зону, в кото­рую вошли бы страны Центральной Европы, Россия, Украина, страны Балтии, Беларусь, и поддержать строительство нацио­нальных государств на постсоветском пространстве, прежде всего на Украине. Политолог отмечал, что столь стремительный крах коммунизма застал врасплох Запад, который не был надлежащим образом подготовлен к осуществлению сложной задачи преобра­зования государств советского типа, поэтому Западу пришлось предпринять поспешные шаги, основанные на импровизации, и они требовали корректировки.

По мнению З. Бжезинского особого внимания американско­го руководства при планировании политики в отношении России заслуживали следующие моменты:

— наивность надежд обеих сторон, основанных на том, что посткоммунистические государства ожидали получить широко­масштабную помощь от Запада в виде нового «плана Маршалла», а США и другие ведущие западные страны неверно оценили перспективы и масштабы реформ, системные сложности трансфор­мации, размах сопротивления со стороны номенклатуры, сроки реформирования;

— многоступенчатость процесса преобразований, когда ус­пех каждой последующей фазы зависит от успеха и результатов предыдущей;

— необходимость учитывать то, что успешное завершение политического преобразования создаст прочную базу для эконо­мических реформ;

— успех преобразований определяется совокупностью объ­ективных и субъективных факторов.

Идея партнерства с Россией в американской трактовке из­начально существенно отличалась от российского варианта «рав­ноправного партнерства» с Западом. Главное отличие состояло в том, что, во-первых, США не рассматривали Российскую Федера­цию в качестве равноправного партнера в преобразования миро­вого порядка и, во-вторых, считали партнерство возможным толь­ко при условии, что Россия успешно завершит демократические реформы и будет выполнять условия Запада.

Двустороннее парт­нерство в американской трактовке также предполагало непроти­водействие со стороны России любым действиям США.

Отказ Российской Федерации от имперской политики имел весьма широкое толкование в США, при котором любые активные и независимые действия России в любом регионе, прежде всего, в постсоветских странах, рассматривались как «экспансионистские», направленные на восстановление «советской империи».

Следует признать, что идея равноправного партнерства, за­родившаяся в периоды «разрядок» в советско-американских от­ношениях в годы холодной войны и в значительной степени обу­словленная военным паритетом двух сверхдержав, стала носить декларативный характер на завершающем этапе биполярной эпохи. Участие СССР и США в решении международных про­блем в 1985 — 1991 гг. не было равноправным — участие Советско­го Союза выражалось в добровольных уступках Западу, в отступ­лении и просьбах о помощи, поэтому Российская Федерация унаследовала вариант неравноправного партнерства, сложив­шийся в советско-американских отношениях. Однако российские лидеры полагали, что с «уходом» СССР будет отброшена и существовавшая модель партнерства. Они также без всяких оснований посчитали, что США откажутся от реализации глобальной стра­тегии и от позиции мирового лидера ради равноправного парт­нерства с Россией, которая была слабее СССР и будущее которой представлялось весьма неопределенным.

В 1992 — 1993 гг. З. Бжезинский предложил классификацию субъектов мирового сообщества, построенную на оценке потен­циала адептов благотворного американского влияния. В первую группу попали развитые страны Запада, традиционные попутчи­ки США в осуществлении их планов; во вторую — наиболее раз­витые страны Центральной и Восточной Европы, готовые вос­принять американские демократические ценности и оказывать поддержку США в осуществлении политики руководства миро­вым развитием в XXI веке, не претендуя на самостоятельную, не­зависимую от Соединенных Штатов роль, в которых позитивные изменения или носят необратимый характер (Польша, Венгрия, Чехия, Словения, Эстония), или в них осуществлены позитивные преобразования, но они остаются политически и экономически уязвимыми (Словакия, Хорватия, Болгария, Румыния, Литва, Лат­вия, Кыргызстан, Туркменистан); в третью — ряд европейских и постсоветских государств, чье будущее представлялось неопреде­ленным в ближайшие десять или более лет, т.е.

они могут пойти в любом направлении — навстречу США и против них (Россия, Украина, Беларусь, Грузия, Армения, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан); в четвертую — слабые, «несостоявшиеся» государст­ва (failed states), которые при определенных обстоятельствах мог­ли представлять опасность для международного развития (Сер­бия, Македония, Албания, Босния, Молдова, Таджикистан).

России, хотя и включенной в третью категорию государств, было отведено особое место в американской политике, так как она не была согласна с предлагавшейся Соединенными Штатами мо­делью развития мирового сообщества и сохраняла возможности (пусть и ограниченные) для оказания противодействия политике США. Сторонники стратегии «жесткой» гегемонии США предла­гали не просто игнорировать Россию, а проводить политику та­ким образом, чтобы воспрепятствовать возможности маневра для нее в Евразии, которая была объявлена З. Бжезинским основным объектом глобальной политики США.

Уже в 1992 году идейная основа политики США в отношении России и новых независимых государств, образовавшихся на терри­тории бывшего СССР, была в общих чертах ясна. Также было опре­делено место России в политике США, поэтому последовавшие со стороны российских политиков удивление и даже негодование в связи с американскими действиями (объявление о расширении НАТО, малый объем финансовой помощи, политика в странах СНГ и т.д.) были не совсем обоснованными и, главное, непонятными для руководства США, считавшего, что определенное взаимопонима­ние на политическом и элитном уровнях было достигнуто.

В 1993 — 1994 гг. в силу того, что не была до конца сформули­рована внешнеполитическая стратегия администрации Клинтона, заметное влияние на отношения с Российской Федерацией оказы­вал умеренный либеральный подход. Его сторонники считали, что следовало избегать крайних оценок и подходов, не делать ставку на отдельных политических лидеров, поддерживать преобразования в стране и не ожидать быстрого успеха реформ. Специалисты по Рос­сии отмечали, что ее трансформация — дело нескольких поколе­ний и США и Запад должны воспользоваться исторической возможностью помочь ей стать демократической, неагрессивной, ка­питалистической.

Любопытно, что за сбалансированный подход к России выступили и отдельные консервативные историки и поли­тологи, до этого резко критиковавшие реформы в СССР. Так, из­вестный советолог Р. Пайпс заявил о том, что не следует вмешивать­ся в события в России и пытаться диктовать ей модель преобразова­ния, что необходимо признать ее право на свой путь развития.

Во второй половине 1993 — 1994 гг. в России и ее политике произошли изменения: в октябре 1993 года — конфликт между исполнительной и законодательной властью; в декабре 1993 года — выборы в Государственную думу, на которых победу одержали коммунисты и ЛДПР; была принята Конституция Рос­сийской Федерации, давшая широкие полномочия президенту; в декабре 1994 года началась война в Чечне; стала более определен­ной и твердой политика в ближнем зарубежье (участие в урегу­лировании грузино-абхазского конфликта, размещение военных баз в Грузии и Армении, усиление военного участия в конфликте в Таджикистане); после заявления президента Клинтона о расши­рении НАТО в январе 1994 года росла неудовлетворенность реа­лизацией идеи партнерства с США и Западом.

В начале 1995 года в рядах либеральной американской внешнеполитической элиты позиции размежевались. У значи­тельной части специалистов по СССР и России появились крити­ческие настроения в отношении России, недовольство ходом и темпами реформ. Ряд известных политологов, среди которых бы­ли Б. Рубл, А. Даллин, Г. Лапидус, Д. Холлоуэй, П. Ставракис, вы­ступили с критикой политической ситуации в России, выразили неудовлетворенность ходом и содержанием реформ, которые не совпадали с их представлениями о темпах и результатах преобра­зований. Они считали, что во внутренней и внешней политике России наметилось поправение, развивалась тенденция к возрождению прежних порядков и прежнего имперского курса.

Однако значительная часть их коллег из академического со­общества продолжала выступать за умеренную политику в отно­шении России, не поддерживала обвинений в росте неоимпер­ских тенденций в российской политике и принятия быстрых и категоричных мер, препятствующих укреплению геополитиче­ского влияния России. Умеренно настроенные внешнеполитиче­ские эксперты считали, что США должны признать ведущую роль России как гаранта стабильности на постсоветском пространстве. Хотя многие из них осуждали действия российского руководства во время политического кризиса в октябре 1993 года и войну в Чечне, они не считали, что США должны рассматривать эти дей­ствия как основание для давления на Россию в стремлении уменьшить ее влияние и статус.

У. Мид высказал мысль о том, что «глобальная роль России существенно дополняет ту глобальную роль, которую играют США». По его мнению, сторонники З. Бжезинского и Р. Чейни в своем стремлении «создать крепкую стену» для сдерживания России, расширить НАТО и превратить ее в антироссийский союз совершают самую крупную ошибку со времен вьетнамской войны. У. Мид полагал, что политика нового сдерживания и изоляции России, которая оставалась крупнейшей ядерной державой, могла нанести серьезный ущерб долгосрочным инте­ресам и планам США в мире. Он признавал справедливость критики России за темпы и направленность реформ, которые могли привести к росту агрессивности и национализма. Однако такое развитие событий, по его мнению, не должно было рас­сматриваться как основание для «нового сдерживания», так как Российская Федерация — слабое государство, не способное представить серьезную угрозу европейской стабильности. Луч­шее, что могли сделать США, считал У. Мид, это не создавать новые проблемы для российского руководства, не препятство­вать росту регионального влияния России, не вмешиваться в ее политику в новых независимых государствах, включая Украину и страны Балтии. Он высказал мысль, с которой соглашались многие политологи в США и в России: в интересах укрепления международной стабильности следует отказаться от стереоти­пов холодной войны, перестать рассматривать Россию как ис­точник конфликта, признать важность ее возрождения как ве­дущей евразийской державы.

Известный специалист по России С. Сестанович объявил о несогласии с заявлениями З. Бжезинского о том, что «партнерст­во США и России не может развиваться в условиях, когда Россия начинает проводить политику по воссозданию Советской импе­рии». Он считал, что не следует усматривать в политике России на постсоветском пространстве, в том числе и на Украине, только имперские амбиции и планы. По его мнению, поскольку у Рос­сии и США имелись параллельные интересы в регионе, россий­ско-американское партнерство могло развиваться без серьезных конфликтов и без нагнетания излишней напряженности в связи с высказываниями российского руководства относительно осо­бой роли России в зонах конфликтов на территории новых неза­висимых государств.

Политолог Г. Гурофф, хотя и не был склонен идеализиро­вать все происходившее в России, тем не менее высказывал не­согласие с американской политикой в постсоветских государст­вах, считая, что использование двойного стандарта в отношении России не способствовало демократизации ее внутренней и внешней политики. Он отмечал, что в США сохранялся значи­тельный скептицизм в отношении российских реформ, отчего была готовность «перепрыгивать» с одной оценки на другую, критиковать Россию с гораздо большей энергией, нежели дру­гие страны, где дела с демократией обстояли хуже, чем в Рос­сии. По мнению Г. Гуроффа, холодная война продолжалась, но только с использованием других методов: например, России так и не был предоставлен режим наибольшего благоприятствова­ния в торговле, который получил Китай, несмотря на то, что китайское правительство серьезно нарушало демократические принципы. С Г. Гуроффом соглашалась С. Эйзенхауэр, которая критически оценивала экономическую помощь России, боль­шая часть которой, по ее мнению, либо осталась в США, либо ушла из России в зарубежные банки.

Размежевание среди либеральной академической элиты, из­начально выступавшей за поддержку перестройки в СССР и в Рос­сии и много сделавшей для сближения США и России, дополня­лось усилением тенденций к одностороннему мировому лидерству в администрации Клинтона, ростом консервативной критики, в которой тон задавали неоконсервативные эксперты и республи­канские деятели. Последние выступали против пророссийской на­правленности внешней политики США, критиковали Россию за имперские амбиции, выражали опасения за безопасность западных государств постсоветского пространства и восточноевропейских стран, призывали американское руководство активизировать по­мощь странам, которые могли пострадать от амбиций России, бо­лее интенсивно заняться созданием евроатлантической системы безопасности. Республиканцы считали серьезным просчетом аме­риканской внешнеполитической деятельности политику админи­страции Клинтона в отношении России, прежде всего, попусти­тельство ее действиям в Грузии и других странах СНГ, что приве­ло, по их мнению, к усилению России и росту ее агрессивности.

Наиболее консервативные конгрессмены и сенаторы-республиканцы, такие как Н. Гингрич, Дж. Хелмс, М. Макконнел, заявляли, что сверхдержавный статус требовал от США прово­дить политику, направленную на укрепление независимости постсоветских государств, оказание им помощи в развитии по пу­ти демократии и рыночной экономики, независимо от позиции России. Сенатор Макконнел, например, откровенно говорил, что расширение НАТО должно рассматриваться как альтернатива и противодействие возможному возрождению агрессивной России, и Соединенные Штаты должны обеспечить окружение России демократическими государствами, а отдельные из них должны быть под протекцией НАТО.

Дискуссии о политике США в отношении России приобре­ли особую остроту начиная с 1996 года. Назначение на пост ми­нистра иностранных дел Е. М. Примакова вызвало резкую реак­цию со стороны республиканцев и консервативных аналитиков. Они заявили об окончательном повороте России к экспансиони­стской внешней политике в отношении соседних государств, о возврате к имперской стратегии в отношениях с Западом. Отмечалось, что внешнеполитическая риторика российского руково­дства все более отражает склонность оценивать международные отношения с позиций соперничества между Востоком и Западом, что вновь во главу угла ставились великодержавные интересы.

Конгрессмен Дж. Соломон на заседании палаты представи­телей 24 января 1996 года выступил со следующими конкретными предложениями по российской политике:

— прекратить экономическую помощь России, прежде всего ее правительству;

— заверить восточноевропейские страны, что их вступление в НАТО будет решено в самом ближайшем будущем. Задача США — предотвратить «финляндизацию» стран — членов быв­шего Варшавского договора, отодвинуть восточную европейскую границу как можно дальше;

— противостоять курсу России в ближнем зарубежье, прежде всего увеличению числа российских военных баз на их территории;

— предотвратить аннексию стран Балтии; покончить с неза­конной оккупацией Молдовы;

— оказывать противодействие российской дипломатии в Иране, Ираке, Сирии, Ливии, а также на Кубе;

— отказаться от безоговорочного продолжения политики сокращения и контроля над вооружениями. Выступить с предло­жением о выходе США из Договора по ПРО 1972 года, пересмот­реть положения Договора СНВ-2.

Политологи, которые с самого начала не верили в то, что Россия будет удобным партнером для США и Запада и рано или поздно придаст своим геостратегическим интересам традицион­ную интерпретацию, восходящую к временам царизма, выражали опасения, что активизация российской дипломатической дея­тельности на различных направлениях будет противоречить гло­бальным и региональным интересам США. Так, по их мнению, Россия постарается восстановить отношения со странами Ближне­го Востока, прежде всего с Ираном, Ираком, Ливией. Особенно беспокоились они в связи с продолжением заключения российско­иранских сделок по атомным реакторам, продаж оружия и техно­логий ближневосточным странам и государствам Азии. Они от­мечали рост активности России в Азиатско-Тихоокеанском регио­не, указывали, что Китай становится одним из приоритетных на­правлений российской внешней политики и Россия постарается обойти США в налаживании отношений с этой растущей держа­вой. Особые опасения высказывались по поводу будущей полити­ки России в отношении стран ближнего зарубежья, где, по мне­нию неоконсервативных политологов, Россия будет использовать все средства нажима — от шантажа в области энергоснабжения до поощрения сепаратистских происков, наиболее отчетливо прояв­ляя имперские притязания и агрессивность в отношениях с Ук­раиной и Казахстаном.

По мнению Ч. Краутхаммера, которое разделяли многие республиканцы, не оправдались надежды на быстрое превраще­ние России в дружественное государство с рыночной экономи­кой, основные усилия которого будут направлены на решение внутренних проблем. Происходило обратное: у власти укрепля­лись сторонники жесткой политики, установления гегемонии России на постсоветском пространстве. Ч. Краутхаммер высказал мнение, что США должны отказаться от предоставления финан­совой помощи России, так как эта политика способствует под­держанию ее новых амбиций.

Включение восточноевропейских стран в западное сообще­ство определялось сторонниками жесткой политики в отношении России как самая главная задача Запада. Некоторые политологи прямо заявляли, что если США не удастся ее выполнить, резонно будет задать вопрос: «Кто упустил эту возможность?», а отнюдь не вопрос: «Кто потерял Россию?»

З. Бжезинский был особенно обеспокоен перспективой вос­становления контроля России над Украиной, чье стратегическое положение, население и ресурсы автоматически поднимут рос­сийский статус до имперского. Потеря независимости Украиной пугала его и не только из-за возможности восстановления гло­бального статуса Российской Федерации. Он не скрывал, что «отрыв» Украины от Большой Европы сделает более уязвимым положение Польши, помешает ей стать государством-лидером в регионе ЦВЕ, может лишить ее важной сферы влияния. З. Бжезинский понимал, что Россия вряд ли останется безучаст­ной к своей судьбе и спокойно отнесется к планам США по пре­образованию евразийского пространства. Предвидя возможную реакцию России, он объявил недопустимым отказ от расшире­ния НАТО, так как оно было основным предупреждающим по­сланием России для пресечения любых попыток с ее стороны расширить свое влияние в Центральной и Восточной Европе, к которой он относил также Украину и страны Балтии. «Пред­ставьте, что произошло бы, — говорил З. Бжезинский, — если бы президент Трумэн прислушивался к возражениям Москвы про­тив осуществления «плана Маршалла» точно так же, как прези­дент Клинтон воспринимает возражения Москвы против расши­рения НАТО?» Как один из авторов трансатлантической страте­гии США он заявил, что Россия должна спокойно принять воз­можность включения Украины и стран Балтии в НАТО, как очень важный и необходимый шаг для создания более благопри­ятного геополитического климата вокруг нее.

Обосновывая необходимость ориентации политики США именно на восточноевропейские страны и страны Балтии, поли­толог Ч. Гати подчеркивал, что в этих государствах демократиче­ские преобразования имели более устойчивую и близкую к за­падной форму и направленность. В России же была иная картина: страна не может идти по пути прогресса без осуществления ре­форм, однако они настолько тяжелы для общества, что их успеш­ное проведение становится возможным только при наличии твер­дой и далеко не демократической власти. По мнению Ч. Гати, в России демократия отступила: радикалы уступили минимали­стам, либерализм сменился эгалитаризмом, требование свободы уступило место требованиям навести порядок; складывалось по­луавторитарное государство с чертами царской России и демо­кратии по образцу стран третьего мира.

Политика России на постсоветском пространстве беспо­коила даже тех политологов, которые считали, что у нее нет возможности восстановить былое величие и масштабы влияния. Однако они опасались того, что действия России могут оказать дестабилизирующее влияние на внутриполитическую ситуа­цию в соседних странах (на Украине) или создать нестабильный геополитический климат (для Польши). Специалист по пробле­мам безопасности Ш. Гарнетт, назвавший Россию страной с «иллюзорными амбициями», не скрывал, что с продвижением НАТО на восток будет возрастать роль Польши и она займет в Европе положение, аналогичное тому, которое занимала Герма­ния в годы холодной войны, поэтому ситуация в странах к вос­току от нее приобретет особую важность для «государства пе­реднего края» Североатлантического альянса. Он рекомендовал администрации Клинтона принять опережающие меры, не до­пустить сближения Украины и России. Аналогичным образом была определена роль Азербайджана, как главного действую­щего лица в Каспийском нефтеносном бассейне, чья независи­мость от России рассматривалась автором как ключевая в буду­щем развитии стран Центральной Азии.

Важным для США оставался вопрос о создании союзов или коалиций с участием и/или под руководством России. Наиболь­шие опасения вызывала перспектива формирования «антигегемонистской» коалиции Китая, России и Ирана, а в Европе достиже­ние соглашения между Россией и Германией и/или Россией и Францией. Чтобы не допустить этого, сторонники евразийской стратегии Бжезинского предложили проводить активную полити­ку в отношении потенциальных партнеров России: не обижать своего союзника — Турцию и добиваться ее приема в ЕС, так как именно Турция может оказать поддержку США в интеграции цен­тральноазиатских стран в мировое сообщество; продвигать Китай к роли естественного союзника Соединенных Штатов; отойти от политики давления на Иран, так как это может привести к его сближению с Россией, что было бы не в интересах Америки.

Из «дружеских устремлений» превратить Россию в демо­кратическое государство З. Бжезинский высказал мнение о необ­ходимости реформировать Российскую Федерацию и интегри­ровать ее в мировое сообщество в качестве конфедерации трех республик — Европейской России, Сибирской Республики и Дальневосточной Республики. Политолог признавал, что Рос­сийская Федерация располагает самой большой территорией в мире, составляющей национальное богатство и атрибут крупной мировой державы. Нетрудно предположить, что, лишившись территории, Россия могла окончательно утратить какой-либо заметный статус в Евразии и в мире. Отдельные республики конфедерации — Сибирская и Дальневосточная, могли быть достаточно быстро поглощены более могущественными соседя­ми — Японией, Китаем, Турцией, не говоря о том, что разрыв страны на республики мог бы на неопределенное время подор­вать и без того слабую российскую экономику, раздробить воен­ный потенциал, создать множество новых проблем, которые еще более затруднили бы преобразование государства. Для амери­канских консерваторов Россия, даже в ослабленном состоянии, виделась основным препятствием осуществлению американской глобальной стратегии.

Но далеко не все в США принимали крайние взгляды, зна­чительная часть американских специалистов по международным отношениям, прежде всего либеральные ученые, хотя и призна­вала уникальное положение и возможности Соединенных Шта­тов, критически рассматривала тенденцию к агрессивному взгля­ду на Евразию и позиции России на этом континенте. Так, один из самых авторитетных специалистов по внешней политике США, М. Мэнделбаум писал, что положение единственной сверхдержа­вы накладывает на США большую ответственность и требует от них употребить свое могущество на достойные задачи, к которым он относил обеспечение условий для более благоприятного раз­вития событий в России, для развития сотрудничества с ней. По­литолог высказался против деления субъектов мирового сообще­ства на «врагов» и «друзей», «союзников» и «противников», «партнеров» и «аутсайдеров».

Сенатор-демократ Б. Брэдли, анализируя политику США в отношении России, указывал на ошибки в американских оценках ситуации в стране и российской внешней политики, которые привели к взаимной неудовлетворенности сторон в двустороннем диалоге к концу первого срока правления администрации Клин­тона и позволили говорить о «кризисе» российско-американского партнерства. Он выделил три периода в отношениях между США и Россией: романтический, прагматичный, имперский, и отметил, что «романтический период» достиг кульминации при президен­те Дж. Буше, когда в Вашингтоне 17 июня 1992 года была подпи­сана Хартия российско-американского партнерства и дружбы. По его мнению, этот период длился до встречи в верхах в Ванкувере в апреле 1993 года.

Б. Брэдли возлагал на администрацию Клинтона и тех экс­пертов, которые занимались разработкой внешнеполитической концепции, серьезную ответственность за просчет в оценке внут­риполитической ситуации в России и потенциала российской по­литической элиты. По мнению сенатора, невозможно было не по­нять, что проведение реформ рассматривалось большинством от­ветственных политиков в России, как средство для восстановления ее международного влияния. Было опрометчиво полагать, что континентальная держава, стоящая одной ногой в Европе, а дру­гой в Азии, откажется от проведения независимой внешней поли­тики только потому, что она лишилась своей империи.

Неудовлетворенность ходом двусторонних отношений и в России, и в США, по мнению Б. Брэдли, привела к появлению им­перского подхода в оценках деятельности России в 1993 — 1994 гг. В Соединенных Штатах критики политики России заявляли о том, что экспансионизм России определялся не только коммунистиче­ским прошлым, что он был всегда присущ стране, поэтому не сле­дует надеяться на демократизацию России. Указывалось, что раз­витие политических, экономических, социальных и военных структур будет направлено на восстановление Российской импе­рии, и из этого выводилась необходимость сдерживания «новой российской угрозы». Сторонники реалистической или прагмати­ческой оценки России и перспектив американо-российских отно­шений отмечали, что «романтики» чрезмерно идеализировали все, что происходило в СССР и России, «империалисты», напротив, за­крывали глаза на все позитивное.

Высказывалась мысль, с которой согласились многие анали­тики, принадлежащие к старой советологической школе, и экс­перты молодого поколения: эпоха холодной войны определялась советско-американским соперничеством, эпоха после окончания холодной войны, переходная, и она будет продолжаться до тех пор, пока в России не закончится революция. До тех пор пока Россия не определит окончательно свой международный статус и свое место в мире, нельзя говорить о достижении продолжитель­ного международного равновесия в XXI веке.

Бывший посол США в СССР Дж. Ф. Мэтлок поддержал мне­ние сторонников сохранения партнерских отношений с Россией, высказавшись за признание за ней статуса ведущей мировой дер­жавы, невзирая на ее временную слабость. Он отмечал, что страна по-прежнему располагает влиянием в Евразии и может затормо­зить или даже заблокировать реализацию американских планов в этом регионе. По мнению Дж. Мэтлока, Россию не следовало ис­ключать из европейского клуба, так как предоставленная самой себе она всегда будет проблемой для Запада.

Оценивая международное положение России и состояние рос­сийско-американских отношений, американские политологи при­знали, что назначение Е.М. Примакова ознаменовало собой конец трех великих иллюзий: прежних иллюзий президента Б.Н. Ельцина и министра иностранных дел А.В. Козырева, что России как вели­кой державе будет позволено интегрироваться с миром и мировой экономикой без каких-либо возражений со стороны Запада; конец американской иллюзии, согласно которой Россия позволит без ка­кой-либо компенсации разоружить себя и отказаться от своего ста­туса в мировой политике; конец европейской иллюзии о том, что разногласия в связи с расширением НАТО можно будет урегулиро­вать как временное разногласие между друзьями.

Ч. Мэйнс писал, что декларации США о готовности интегри­ровать Россию и Китай в международную систему не подкрепля­лись весомыми практическими шагами в этом направлении. Обоим государствам предъявлялись многочисленные требования и навязывались правила, разработанные без их участия. Особо подчерки­вал политолог двойной стандарт в отношении США к России. В ча­стности, он отметил такие факты: после Второй мировой войны Япония и Западная Германия были приняты в качестве полноправных членов в западное сообщество, несмотря на то, что были про­тивниками США в войне; в 1970-е годы Вашингтон был готов объя­вить Китай стратегическим партнером, хотя там бушевала куль­турная революция. Вместо того чтобы принять новую Россию, осу­ществлявшую демократические преобразования и стремившуюся установить партнерские отношения с Западом, в западное сообще­ство, предоставить рынки для российских товаров, допустить ее к решению глобальных проблем, США потребовали от нее прохож­дения суровых экономических и политических тестов, лишив ре­альной и действенной поддержки, продолжали строить свою поли­тику, руководствуясь стереотипами холодной войны.

Сторонники действительно партнерских отношений с Росси­ей, среди которых были не только Ч. Мэйнс, Б. Брэдли, Дж. Кеннан, Дж. Гэддис, А. Стент, Б. Пэрротт, М. Мэнделбаум, Д. Ергин, С. Тэлботт, С. Сестанович, но и многие другие, считали, что важнейшей характеристикой состояния международных отношений после окончания холодной войны было благоприятное соотноше­ние сил, когда ни одна из стран не угрожала другим странам, все ведущие державы нуждались в передышке для решения внутрен­них проблем. Единственная сверхдержава не имела прочной эко­номической базы для осуществления неограниченного лидерства. В этих условиях, по мнению пророссийски настроенных амери­канских ученых, общей целью американской политики должно было стать поддержание этого уникального положения, а не со­хранение и защита структур времен холодной войны. Это требо­вало реального включения России в международные структуры, так как крах российского государства, по их мнению, мог стать серьезным дестабилизирующим фактором в мировом развитии.

После президентских выборов 1996 года, когда Б. Клинтон был переизбран на второй срок и на пост госсекретаря США была назначена М. Олбрайт, а в России министром иностранных дел стал Е. М. Примаков, обе стороны отошли от риторики о стратеги­ческом партнерстве. Соединенные Штаты приступили к широко­масштабной реализации глобальной стратегии без учета интере­сов России, а Россия приступила к претворению в жизнь концеп­ции «многовекторной политики», не отказываясь, там где возможно, от взаимодействия с Америкой. Россия продолжала сохранять свое видение роли и места страны в международных отношениях.

Е.М. Примаков заявил: «России с учетом ее масштабов, мо­щи, потенциала, истории, традиций объективно принадлежала и принадлежит одна из ведущих ролей в межгосударственных от­ношениях. В немалой степени этому способствует бесспорное нежелание преобладающего числа государств согласиться с ми­ропорядком, определяемым одной державой». Многие россий­ские внешнеполитические эксперты указывали на одно из ос­новных противоречий западной политики — стремление ли­шить Россию ее традиционных сфер влияния, связав ее новыми договорами, ограничивающими ее деятельность, при том, что Запад и США практически продолжали политику нового пере­дела мира без участия России.

Несмотря на то, что значительная часть американской по­литической элиты поддерживала идею развития действительно партнерских отношений с Россией с учетом ее геополитических интересов и внутренних озабоченностей, на официальном уровне все более укреплялась линия на дистанцирование от тесного партнерства с Россией, активизацию политики на постсоветском пространстве, укрепление американского лидерства, закрепление силового подхода в решении международных проблем.

Укрепление тенденции к переводу России из разряда «при­оритетного государства», в разряд «одного из государств», с кото­рым США придется иметь дело в ходе реализации глобальной стратегии, было заметно в ряде документов, принятых админист­рацией Клинтона. В опубликованном в 1997 году документе «Стратегия национальной безопасности в новом столетии» Россия не была выделена в отдельное региональное направление амери­канской политики, рассматривалась как одно из новых независи­мых государств (ННГ), отношения с которым объявлялись важ­ными для европейской безопасности и бесконфликтного разви­тия Европы. В документе выделялись четыре цели американской политики в отношении новых независимых государств:

— уменьшить угрозу ядерной войны и распространения ядерного оружия и любого оружия массового уничтожения;

— оказывать помощь этим государствам в развитии демо­кратии и рыночной экономики, способствовать их интеграции в сообщество демократических государств;

— включить Россию, Украину и другие государства в новую систему европейской безопасности;

— оказывать помощь всем новым независимым государствам в разрешении этнических и региональных конфликтов, поддер­живать их устремления к укреплению независимости.

Соединенные Штаты заявили о готовности развивать и по­ощрять любые двусторонние экономические связи с государства­ми, не входящими в ЕС, в частности, — с постсоветскими государ­ствами и странами Центральной и Восточной Европы. Политика США в странах СНГ и Балтии наделялась особым статусом. Объ­являлось, что независимость, суверенитет и территориальная це­лостность, а также успех политических и экономических реформ в этих государствах представляли особую важность для американ­ских интересов. Фактически страны СНГ объявлялись зоной жиз­ненно важных интересов Соединенных Штатов.

В отношении России подчеркивалась необходимость и зна­чимость продолжения работы Российско-Американской комис­сии по экономическому и технологическому сотрудничеству (Ко­миссии Гор-Черномырдин), но при этом отмечалось, что наибо­лее эффективная помощь российским реформам должна осуще­ствляться не по официальным каналам, а в рамках торговой и ин­вестиционной политики. В качестве приоритета американской политики объявлялось сокращение торговых барьеров и приня­тие России в Парижский клуб (18 сентября 1997 года Россия стала членом Парижского клуба стран-кредиторов), а также в ВТО. В мае 1998 года в г. Бирмингеме (Великобритания) на встрече глав государств и правительств промышленно развитых стран («се­мерка») Россия впервые приняла участие в качестве полноправ­ного члена и Группа семи была официально преобразована в Группу восьми (однако фактически ею не стала).

В 1996 — 1997 гг. усиление скептических настроений — в Рос­сии относительно перспектив российско-американских отноше­ний, в США относительно направленности и содержания россий­ских реформ и ее политики — дополненное сложными перегово­рами в связи с расширением НАТО, позволили отдельным поли­тикам и внешнеполитическим экспертам в США и России заговорить о «потере России Западом». В США подобные заявления де­лались в основном представителями либеральной элиты, которые опасались, что произойдет свертывание реформ в России, поворот российской политики в сторону Азии, прежде всего Китая. Этому способствовали заявления Е.М. Примакова о возможности созда­нии стратегического «треугольника» Китай—Россия —Индия, как одного из основных направлений представленной им многовек­торной политики. Американские политологи с тревогой заговори­ли об опасности окончательной «утраты» России, о необходимости вернуть Россию к активному диалогу и взаимодействию, изменить отношение к ней и ее политике.

Сравнительно небольшая группа экспертов заявляла о том, что России не следует уделять серьезного влияния при планиро­вании политики США. В эту группу входили сторонники амери­канской гегемонии, которые считали, что доминирование США во всех сферах (военной, экономической, культурной, информа­ционной) позволяет им рассчитывать на подчинение со стороны одних стран и следование в фарватере американской политики со стороны других. Россия как слабая страна не рассматривалась ими как источник «вызова» США.

Либеральные политологи высказывали обратное. М. Мэнделбаум характеризовал ситуацию, сложившуюся в российско­американских отношениях, как развивавшуюся по спирали, когда обе стороны считали, что их действия законны, имеют оборони­тельный характер, вполне разумны, однако воспринимались каж­дой из сторон как неправильные, агрессивные и опасные. Он от­мечал, что искаженное восприятие и непонимание, имевшее ме­сто в двусторонних отношениях, невозможно было объяснить только ошибками России в ее внешней и внутренней политике, неудачами в проведении реформ. М. Мэнделбаум высказал вер­ное мнение о том, что этому способствовало развитие ситуации вокруг России после распада СССР, не всегда ею полностью кон­тролировавшееся, объективные сложности любого переходного периода, характер американской помощи России в выборе новых путей политического и экономического развития российского общества, которая не была полностью пригодной для нее.

М. Мэнделбаум выразил мнение сторонников сбалансиро­ванной политики в отношении России, считавших, что при оценке ее действий не следует задавать традиционный вопрос: «Станет ли Россия империей?» Более правильным признавалась иная постановка вопроса: «Станет ли Россия частью Запада?» Объявлялся неверным акцент на сценариях возрождения импе­рии на постсоветском пространстве или роста агрессивности России, на перспективе создания нового антизападного фронта при лидерстве и/или с участием России. По мнению внешнепо­литических экспертов, выступавших за сохранение партнерства с Россией при решении важных международных проблем, такая политика была ошибочной. Критики политики администрации Клинтона обращали внимание на то, что избранная стратегия не помогла, а напротив, затруднила процессы демократизации и строительства рыночной экономики в России. Высказывалась мысль о том, что политика Соединенных Штатов после оконча­ния холодной войны сделала все возможное не столько для ста­билизации международных отношений, сколько для укрепления американского влияния и создания условий для демонстрации незаменимости США для мирового развития. Отмечалось, что ответственность США была тем более велика, что они, как ни одна страна в мире, могли употребить свое могущество на более благоприятное развитие событий, прежде всего в России, не от­махиваясь от сотрудничества с нею.

К концу правления администрации Клинтона многие оцен­ки, высказанные американскими учеными, совпали с мнением российских внешнеполитических экспертов, считавших, что неже­лание США и Запада воспользоваться позитивными достижения­ми советско-американских отношений в годы перестройки может помешать созданию стабильного мирового порядка, что необосно­ванно занижается важность России и ее политики в Евразии.

Исчерпывающую оценку положения, сложившегося в рос­сийско-американских отношениях во второй половине 1990-х го­дов, дал один из ведущих специалистов в области международных отношений В. А. Кременюк. Он отмечал, что в России существова­ли серьезные заблуждения, порожденные традиционным россий­ским незнанием современного мира, усиленным десятилетиями изоляции при коммунистическом режиме, завышенной самооцен­кой, непониманием американского политического процесса, от ко­торого ожидали несвойственного американцам альтруизма в об­мен на «хорошее поведение» России на международной арене.

Ряд либеральных американских ученых, публицистов, по­литиков говорили о том, что сложности в российско­американских отношениях в значительной степени объяснялись высокомерием американской внешнеполитической элиты, кото­рая сделала все возможное, чтобы унижать Россию ее поражением в холодной войне. Россия все более воспринималась руководством США как «лишняя проблема». Авторитетные специалисты по СССР и России А. Горелик, Дж. Биллингтон, Д. Саймс и др. об­ращали внимание на то, что администрация Клинтона проводила политику, которая не могла восприниматься Россией как друже­ственная: России навязывалось расширение НАТО, которая все ближе продвигалась к ее границам; США активизировали дейст­вия по освоению нефтяных запасов в Казахстане и Азербайджане, вместо того, чтобы осваивать запасы энергоресурсов в России, пы­тались отрезать ее от торговли нефтью и газом Каспия; не была отменена поправка Джексона-Вэника; Россию продолжали вытес­нять из традиционных сфер влияния.

Дж. Биллингтон, например, заявлял о том, что админист­рация Клинтона и те эксперты, которые работали над созданием глобальной стратегии США, на самом деле делали все, чтобы предотвратить установление демократии и свободы на конти­ненте Евразии. Главная ошибка, по его мнению, состояла в том, что Россия — основная страна Евразии была отодвинута на зад­ний план в геополитических расчетах США, в результате чего в России и в целом в Евразии сложилась критическая ситуация, США и Запад перестали быть центральным направлением рос­сийской политики, а в самой России росли антиамериканские настроения. Полемизируя с теми политиками и экспертами в США, кто не видел в России великую державу, Дж. Биллингтон и те, кто разделял его точку зрения, делали акцент на том, что у США есть не только моральные, но и геополитические и матери­альные соображения, чтобы оказывать России больше помощи в решающий период ее развития как державе, которая обладает крупнейшими в мире природными богатствами, высоким интел­лектуальным потенциалом.

Д. Саймс высказал верную мысль о том, что надежды на «уход» Российской Федерации из активной международной по­литики, которые существовали у многих американских полити­ков после распада СССР, были абсолютно необоснованными. Россия стала все более заявлять о себе, как о серьезной державе, начала «говорить своим голосом», и звучание этого голоса не нравилось Соединенным Штатам. Происходило осознание того, что в России складывался политический строй, отличный от американской демократии, особый тип системы государственно­го управления. По мнению Д. Саймса, американскому руково­дству следовало отказаться от патерналистских привычек в от­ношениях с Россией, в оценках ее внутриполитической ситуа­ции, больше обращать внимание на то, как она строит свои от­ношения с США и остальным миром.

Оппоненты глобальной стратегии администрации Клинто­на из числа либеральных ученых указывали, во-первых, на необ­ходимость уменьшить число приоритетов американской поли­тики, во-вторых, на важность проведения политики, которая ох­ватывала бы две крупнейшие азиатские державы — Китай и Рос­сию. Внешнеполитические эксперты, выступавшие за более ши­рокое сотрудничество с Россией, отмечали, что, хотя интересы Китая и России прямо не пересекаются с американскими инте­ресами, каждая из них может противостоять устремлениям США выполнять роль единственного защитника и распространителя демократических норм и институтов в мире, а российско­китайский союз, пусть даже временный, способен нанести суще­ственный ущерб интересам США, дестабилизировать ситуацию в Европе и в Азии.

Политики и ученые, входившие в так называемое «россий­ское лобби», заявляли, что при планировании внешней политики США необходимо учитывать «российский фактор», так как он представляется важным не только для Соединенных Штатов, но и для мирового развития. Была высказана мысль о том, что, хотя реформирование России в большей степени будет определяться ее внутренней и внешней политикой, роль Запада и США может быть также очень важной для успешного преобразования страны.

Рассматривались несколько возможных вариантов внешней политики России, которые следовало бы иметь в виду при плани­ровании внешней политики Соединенных Штатов:

1. Возможность появления неуправляемой России, когда Россия будет не в состоянии проводить эффективную внешнюю политику, в стране не будет реально действующего правительст­ва, что приведет к хаосу, дезинтеграции Российской Федерации, возникнет опасность использования ядерного оружия отдельны­ми региональными лидерами. В случае развития событий по ука­занному сценарию, Россия утратит влияние в мире, представит угрозу своим ближним и дальним соседям. Критики глобальной стратегии Клинтона высказали мнение, что действия США спо­собствовали развитию событий как раз по такому сценарию. Од­нако большинство экспертов исключали такой вариант.

2. У России нет альтернативы интеграции с Западом, она не имеет возможности полностью реализовать заявленные внешне­политические приоритеты и продолжить реформы без его под­держки, что оставляет полную свободу рук для США. Сторонни­ки такой позиции заявляли, что американская политика в отно­шении России не всегда была безукоризненной, однако основная доля ответственности за неблагоприятное развитие событий ле­жит на России, которая не сумела найти внешнеполитическую стратегию, соответствующую ее стратегическим возможностям, проявляла завышенные амбиции. С. Сестанович заключил, что во второй половине 1990-х годов становилось все труднее иметь дело с Россией, и если она хочет сохранить благоприятные для нее от­ношения с США и рассчитывает на дальнейшую помощь, то не должна противодействовать американской политике в Евразии, в том числе в странах СНГ, что двусторонние отношения должны стать «улицей с двусторонним движением».

М. Мэнделбаум придерживался иного мнения относительно неизбежности уступок со стороны России и полной свободы дей­ствий США, считал, что хотя интеграция с Западом действитель­но очень важна для России, ее политика, скорее всего, будет раз­ной на разных направлениях: дружественной, направленной на интеграцию с Западом; конфронтационной — на Востоке, нео­имперской — на Юге.

3. Противостояние американской гегемонии, когда Россия будет проводить политику создания коалиции стран, не вклю­ченных в новую систему безопасности на базе НАТО, недоволь­ных политикой США. В этом направлении могут развиваться от­ношения России с Китаем и странами, проводящими (или спо­собными проводить) авантюристическую политику (Ирак, Иран, Ливия). Этот сценарий представлялся наиболее опасным для международной безопасности, даже катастрофой для всей планеты.

4. «Срединный» путь между полной ориентацией на инте­грацию с Западом и открытым противостоянием ему, когда в одиночку или совместно с другими странами Россия в состоянии будет внести серьезные коррективы в политику США, используя право вето в СБ ООН, внося изменения в режим нераспростране­ния ядерного оружия, развивая экономические отношения с го­сударствами, которые США стремятся изолировать. В этом сцена­рии, как и в предыдущем, не исключалась возможность партнер­ства с Китаем — государством, как и Россия, культурологически и географически далеким от Запада.

Последний сценарий считался наиболее вероятным, по мнению тех ученых и политиков в США, которые признавали не­обоснованность заявлений о том, что интеграции России с Запа­дом по американской модели нет альтернативы. Указывалось на то, что, хотя западная политическая и экономическая модель, во­площенная в Соединенных Штатах, Западной Европе и Японии, привлекательна для многих стран, которые стремятся достичь процветания, используя западные/американские институты, нормы и организации, тем не менее не совсем корректно утвер­ждать об одинаковом восприятии «магнетического влияния» за­падных ценностей, об отсутствии полного или частичного его не­приятия, а также противостояния ему со стороны государств, для которых западная модель окажется менее желательной и прием­лемой в полном объеме.

Была высказана мысль, что Россия — евразийская держава и ее политика не может быть целиком ориентирована на Запад, она будет разнонаправленной. Не только Россия будет проводить ак­тивную политику в СНГ, в Азии и на Ближнем Востоке, но и ве­дущие страны этих регионов будут оказывать сильное влияние на ее международную деятельность. Не только от России потребует­ся понимание интересов Запада, но и от Запада потребуется по­нимание того, что у нее есть интересы в разных регионах мира, которые могут не совпадать с интересами США и других стран.

М. Мэнделбаум и те из американских специалистов по внешней политике, кто последовательно выступал за активное во­влечение России в международные дела, за отказ от позиции пре­восходства по отношению к другим странам, предлагали избрать более «мягкий» вариант лидерства США, по-деловому и непред­взято относиться ко всем странам. Сторонники сохранения балан­са между ведущими мировыми державами, в число которых включалась и Россия, считали, что, несмотря на существовавший дисбаланс в положении США и России после окончания холод­ной войны, политике в отношении Российской Федерации долж­но быть отведено важное место во внешнеполитической страте­гии Соединенных Штатов по ряду причин, таких как необходи­мость осуществлять контроль за ядерным потенциалом России; за действиями России в странах СНГ, прежде всего на Украине, в Бе­ларуси и странах Балтии (считалось, что усиление позиций Рос­сии в этих странах особенно нежелательно, так как они рассмат­риваются как важный объект политики отдельных старых и но­вых членов НАТО, в первую очередь, Германии и Польши); за действиями России в Азии, прежде всего в отношении Ирана, Ки­тая, Индии, так как потенциально Россия остается государством, которое может претендовать на роль гегемона в Евразии и поме­шать осуществлению планов США на континенте; указывалось на важность для США района Каспийского бассейна, где они хотели бы укрепить свои позиции.

Контроль за действиями России, по мнению сторонников нормальных партнерских двусторонних отношений, должен был дополняться реальным признанием статуса великой державы за Россией, сохранявшей огромный потенциал для восстановления международного влияния, несмотря на временную слабость. От­мечалось, что к России не должны применяться двойные стандар­ты при оценке ее политики, должна признаваться ее особая роль на постсоветском пространстве и влияние в других регионах, где у нее могут быть интересы, отличные от американских. Утвер­ждалось, что для Запада гораздо лучше иметь Россию в качестве союзника и участника западной коалиции.

К концу президентства Б. Клинтона консервативные поли­тологи и политики сделали российскую политику демократиче­ской администрации главным объектом критики. Республиканцы выделяли в основном негативные факторы внутренней и внеш­ней политики России, обвиняя в неблагоприятном развитии со­бытий в Российской Федерации администрацию Клинтона и внешнеполитических экспертов, занимавшихся идейной разра­боткой ее политики.

Либералы оставались расколотыми на тех, кто был одер­жим планами глобального регулирования по распространению демократии и рыночной экономики и требовал увязывать американскую политику с внутриполитической ситуацией в России, и на тех, кто выступал за усиление геополитического компонента двусторонних отношений. Последние не отрицали ошибок в действиях России, но указывали и на наличие позитивных факторов. Считали, что для США гораздо выгоднее добиваться сотрудничества с Россией в решении глобальных проблем и предоставить ей возможность разобраться во внутренних трудностях своими силами, без нажима извне. Мнение сторонников реального партнерства с Россией не оказало решающего влияния на политику администрации Клинтона, которая делала многое вопреки мнению и интересам России. «Пророссийски» мыслившие политологи и политики оказались в меньшинстве.

<< | >>
Источник: Шаклеина Т.А.. Россия и США в новом мировом порядке. 2002

Еще по теме «Российский фактор» в политике администрации Клинтона:

  1. Образ России в странах ближнего зарубежья как фактор конкурентоспособности российской политики на постсоветском пространстве
  2. Основные приоритеты внешней политики администрации Б.Обамы
  3. 3. О соотношении внутренних и внешних факторов в нынешней российской модернизации
  4. СОЦИАЛЬНОЕ ЗДОРОВЬЕ КАК ФАКТОР МОДЕРНИЗАЦИОННОГО ПОТЕНЦИАЛА РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА
  5. 19 ОСНОВНЫЕ ФАКТОРЫ, ЭТАПЫ И ХАРАКТЕРИСТИКИ СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
  6. 1.3. Этническая идентичность как фактор политической социализации в трансформирующемся российском обществе
  7. Глава 5. Внешние и внутренние факторы, влияющие на состояние национальной безопасности Российской Федерации
  8. АДМИНИСТРАЦИЯ
  9. Обеспечение взаимодействия администрации и профсоюзов
  10. Программа Федеральной жилищной администрации