<<
>>

Централизованное планирование, которое работает?

Находятся те, у кого показатели китайской экономики вызывают со­мнения. Некоторые журналисты и ученые утверждают, что цифры сфальсифицированы, коррупция процветает, банки еле держатся на плаву, усиливается напряженность между провинциями, опасно рас­тет расслоение общества, и ситуация в целом на грани взрыва. Но справедливости ради следует отметить, что многие из них твердят об этом на протяжении двадцати лет, и за это время по крайней ме­ре их главное предсказание - падение режима - так и не сбылось.

Проблем у Китая великое множество, но есть все-таки то, за что ка­ждая развивающаяся страна готова отдать душу - бурный рост. Этот экономический рост делает все остальные проблемы, какими бы серьезными они ни были, поддающимися решению. Один из наибо­лее мыслящих критиков режима, ученый Миньсин Пэй, готов при­знать, что «по сравнению с другими развивающимися странами ки­тайская история куда успешнее, чем мы могли себе представить».

Для режима, который сохраняет свой коммунистический облик, Пекин принимает капитализм с потрясающей откровенностью. Как-то я спросил у одного китайского госчиновника, каким может быть лучшее решение проблемы сельской нищеты. Он ответил: «Мы поз­волили рынкам работать, Они перетянули людей от земли в индуст­рию, из деревень в города. С исторической точки зрения в этом состоит единственный ответ на проблему сельской нищеты. Мы долж­ны продолжать индустриализацию». Когда я задавал такой же вопрос индийским или латиноамериканским официальным лицам, они пус­кались в сложные объяснения о необходимости сельскохозяйствен­ных дотаций, субсидий для бедных фермеров и других подобных программ, которые предназначены для усмирения рыночных сил и замедления исторического - и часто болезненного - процесса индустриализации, проводимой с помощью рынка.

Но пекинский подход также всегда отличался от взглядов, кото­рых придерживаются многие экономисты - сторонники свободного рынка - от той программы одновременных реформ на всех фронтах, которую иногда называют «Вашингтонским соглашением». Что еще более важно, он отличается и от российской шоковой терапии времен Бориса Ельцина, которую китайские лидеры тщательно изу­чали и которую часто приводят в качестве отрицательного примера: они могли бы согласиться с выразительным комментарием Строуба Тэлбота, сделанным в то время, когда он работал в администрации Клинтона: «Слишком много шока, слишком мало терапии». Китай выбрал не большой взрыв, а метод относительного прироста, стра­тегию, которую я называю «стратегией роста знаменателя». Вместо того чтобы немедленно закрыть все неэффективные предприятия, перекрыть доступ к кредитам и начать полномасштабную привати­зацию, они пошли по пути наращивания экономики за пределами убыточных отраслей, так что со временем такие отрасли занимали все меньшую и меньшую долю в общей экономике (знаменатель). За счет этого Пекин выиграл время для постепенно решения своих проблем. Только сейчас он начал расчищать свой финансовый сек­тор - на десять лет позже, чем настоятельно советовали многие экс­перты, и намного медленнее, чем они советовали. Но сегодня ре­формы можно проводить в контексте экономики, которая выросла вдвое и значительно диверсифицировалась. Таков капитализм с ки­тайским лицом.

Казалось, что централизованное планирование не работает. В некотором смысле это действительно так, даже в Китае. Однако Пекин гораздо меньше имеет представления об остальном Китае и гораздо меньше его контролирует, чем ему бы хотелось и чем кажет­ся со стороны.

Об этом говорит только одна цифра. Доля от общей суммы налогов, которую получает центральное правительство Ки­тая, составляет 50 процентов; доля же федерального правительства США (правительства слабого по всем международным стандартам) составляет 70 процентов. Другими словами, децентрализованное развитие - это реальность, определяющая сегодня экономическую жизнь Китая, она же все более определяет и его политическую жизнь. До определенной степени такая потеря контроля - тоже пла­новая. Правительство поощряло расцвет настоящего свободного рынка во многих областях, открыла экономику для иностранных ин­вестиций и торговли, использовало свое членство в ВТО для проталкивания реформ в экономике и обществе. И многие из успехов (растущее предпринимательство) и провалов (упадок здравоохране­ния) являются результатом недостатка координации между центром и регионами. Эта проблема - раскручивающейся децентрализации -станет одной из основных для Китая, и мы к ней еще вернемся.

Неловко заострять на этом внимание, но ничего не поделаешь: очень часто придерживаться намеченной стратегии Пекину позво­ляло отсутствие необходимости отчитываться перед своим наро­дом. И другие правительства с трудом скрывают зависть. Индийские официальные лица любят говорить, что их китайским коллегам не приходится заботиться о голосах избирателей. «Мы вынуждены де­лать многое из того, что политически популярно, но по существу не­лепо, - заявил один из высокопоставленных членов индийского пра­вительства. - Это плохо влияет на наш завтрашний экономический потенциал. Но голоса политикам нужны сегодня. У Китая же есть возможность видеть далекую перспективу. И хотя Пекин не все дела­ет правильно, он принимает много толковых и дальновидных реше­ний». Это хорошо заметно на примере сегодняшнего стремления китайцев к получению высшего образования. Понимая, что для дальнейшего продвижения экономики страна нуждается в квалифи­цированной рабочей силе, китайское правительство значительно увеличило объем стипендий и других видов помощи: в 2006 году на это выделили 240 миллионов долларов, а в 2008-м -уже 2,7 миллиар­да долларов. В 2006 году затраты на образование составляли ни­чтожно малые 2,8 процента от ВВП, а к 2010 году, согласно планам правительства, они будут составлять уже 4 процента, и значительная доля будет затрачена на финансирование небольшого числа элит­ных институтов, способных конкурировать на мировом уровне. Та­кая концентрация была бы невозможной, например, в демократиче­ской Индии, где ради удовлетворения избирателей огромные ресур­сы тратятся на кратковременные субсидии. (На индийские элитные учебные заведения, напротив, оказывают давление, заставляя их ог­раничить прием на основе высоких экзаменационных баллов, а за­числять половину студентов в соответствии с установленными кво­тами и политикой равноправия.)

Это весьма необычное явление, когда при недемократической форме правления удается так долго поддерживать эффективный экономический рост. Большинство автократий быстро становятся закрытыми, коррумпированными и бестолковыми - они потворст­вуют экономическому грабежу и стагнации. Куда более типичны в этом отношении режимы Маркоса, Мобуту и Мугабе. (И чтобы не объяснять происходящее исключительно культурным своеобрази­ем, следует помнить, что при Мао китайский режим был чрезвычай­но жестоким.) Но правление в сегодняшнем Китае, несмотря на все ошибки, все нее отличается прагматизмом и компетентностью. «Я имел дела с правительствами всех стран мира, - говорит один крупный инвестиционный банкир.

- И правительство Китая, воз­можно, производит наилучшее впечатление». Такого же мнения придерживаются многие побывавшие в Китае бизнесмены. «Люди должны сами создавать собственные ценности, в зависимости от то­го, что они считают величайшим благом во все времена, - говорил Билл Гейтс в интервью журналу Fortune в 2007 году. - Я лично убе­дился, что китайские лидеры об этом постоянно помнят».

Конечно же, это не полная картина. Хотя Китай развивается быстро и все новые возможности появляются во всех сферах, госу­дарство - благодаря постепенному ходу реформ - все еще удержива­ет в своих руках многие отрасли экономики. Даже сегодня около по­ловины ВВП приносят государственные предприятия. Из тридцати пяти крупнейших компаний на Шанхайском фондовом рынке трид­цать четыре частично или полностью принадлежат государству. И государственный контроль часто вступает в противоречие с от­крытостью, честностью и эффективностью. Китайские банки, кото­рые в большинстве своем также принадлежат государству, тратят де­сятки миллиардов долларов в год на поддержку неэффективных компаний и направляют деньги в регионы, группам и людям отнюдь не по экономическим причинам. Коррупция процветает, и резко увеличилась доля коррупционных скандалов с участием высокопо­ставленных чиновников - с 1,7 процента в 1990 году до 6,1 в 2002 го­ду. Региональные различия становятся все более ощутимыми, нера­венство растет с космической скоростью, что вызывает напряжение в обществе. Часто приводимые данные - а их предоставляет само правительство - говорят об устойчивой тенденции. В 2004 году в Ки­тае было зафиксировано 74 000 протестных выступлений в той или иной форме, десятью годами ранее таких выступлений было зафиксировано всего 10 000.

Два приведенных образа перекликаются друг с другом. Во мно­гом проблемы Китая - это последствия его успехов. Беспрецедент­ный экономический рост породил беспрецедентные социальные пе­ремены. За тридцать лет Китай прошел тот путь индустриализации, на который у Запада ушло двести лет. Каждый день десятки тысяч людей перебираются из деревень в города, от ферм к фабрикам, с за­пада на восток, и все это в беспрецедентном темпе. И это не просто перемещения в пространстве - эти люди оставляют свои семьи, свой социальный класс, свою историю. И вряд ли стоит удивляться, что государству приходится иметь дело с социальными потрясения­ми. Говоря о понижающейся эффективности китайского государст­ва, Миньсин Пэй указывает на то, что власти уже не могут обеспечи­вать такую простую вещь, как безопасность на дорогах: количество несчастных случае со смертельным исходом составляет 26 жертв на 10 000 транспортных средств (в Индии и Индонезии этот показа­тель - 20 и 8 соответственно). Но в то же время важно отметить, что количество автомобилей на китайских дорогах растет на 26 про­центов в год - сравните с 17 процентами в Индии и 6 процентами в Индонезии. Когда Индия обгонит Китай по темпам экономического роста, а все к этому идет, я готов держать пари, что и там будет на­блюдаться значительный рост несчастных случаев, демократиче­ским ли при этом будет правительство, или нет.

Обратимся к последствиям экономического роста Китая для ок­ружающей среды - не в масштабах всей планеты, но в масштабах само­го Китая. 26 процентов водных запасов в крупнейших реках страны настолько загрязнены, что они «утратили способность выполнять свою основную экологическую функцию». На берегах одной только Янцзы расположены девять тысяч химических производств. Пекин уже сегодня - мировая столица по меньшей мере по одному показате­лю - по загрязнению воздуха. Из 560 миллионов городских жителей Китая только 1 процент дышит воздухом, считающимся безопасным по стандартам Евросоюза. Но следует также отметить, что все эти Цифры и данные исходят от самого китайского правительства. В Пе­кине экологические соображения стоят в повестке дня на гораздо бо­лее высокой позиции, чем в других развивающихся странах. Высокопоставленные официальные лица Китая говорят о необходимости «озеленить» ВВП, и экологические вопросы занимают важное место в плане президента Ху Цзиньтао по созданию «гармоничного общест­ва». Одна из западных консалтинговых фирм изучила новые китай­ские законы, касающиеся вопроса загрязнения воздуха, и подсчитала, что потребность в продукции, которая ведет к сокращению вредных выбросов, в ближайшем будущем станет расти на 20 процентов в год, что ведет к созданию рынка ценой в 10 миллиардов долларов. Пекин пытается справиться с трудной дилеммой: сокращение бедности тре­бует бурного экономического роста, который, в свою очередь, озна­чает загрязнение окружающей среды и ее деградацию.

Основная проблема, с которой сталкивается Китай в своем по­ступательном движении, заключается вовсе не в том, что его форма правления непоправимо вредна: проблема в том, что такая форма правления неминуемо утратит способность удерживать ситуацию -к этому неизбежно ведет раскручивающаяся децентрализация. Тем­пы китайских перемен обнажают слабость его коммунистической партии и государственной бюрократии. В течение определенного периода государственная монополия на власть позволяла быстро проводить крупные реформы, направляя людей и ресурсы туда, куда было необходимо. Но одним из результатов таких решений стал эко­номический, социальный и политический беспорядок, а когда при­ходилось лавировать между этими волнами, ограниченная и иерар­хическая структура партии становилась все менее компетентной. Коммунистическая партия Китая - партия рабочих и крестьян - на самом деле одна из самых элитарных в мире организаций. Она со­стоит из трех миллионов образованных мужчин и женщин, прожи­вающих главным образом в городе, то есть из группы людей, кото­рая совершенно нерепрезентативна для огромного сельского обще­ства, которым она руководит. Лишь немногие из партийных функ­ционеров владеют хоть какими-то политическими навыками. Ос­тальные - скорее хорошие технократы, искушенные также в искус­стве внутрипартийного маневрирования и покровительства. И пока неизвестно, обладают ли эти лидеры достаточной харизмой или способностями участвовать в публичной политике - а именно-, это требуется от тех, кто должен управлять населением в 1,3 миллиарда человек, населением, которое становится все более напористым и агрессивным.

Экономический рост в 1970-х и 1980-х, например, на Тайване и в Южной Корее сопровождался постепенными законотворческими, социальными и политическими реформами. Те режимы были авторитарными, но не тоталитарными - это важное отличие, и потому не стремились к полному контролю над обществом, что помогло ос­лабить их хватку. К тому же их главный покровитель - Соединенные Штаты - подталкивал их к смене системы. Пекин не испытывает да­вления такого рода. А по мере углубления перемен тоталитарная си­стема дает трещины или местами становится абсолютно бездейст­венной. У людей сейчас гораздо больше свобод и возможностей, чем прежде. Они могут работать, перемещаться, владеть собственно­стью, начинать собственное дело и, до определенной степени, по­клоняться тем, кому они хотят поклоняться. Но политический кон­троль остается строгим и в некоторых ключевых областях почти не показывает признаков ослабления. Например, Пекин досконально продумал систему слежения за использованием Интернета, и она удивительно эффективна.

Коммунистическая партия тратит огромное количество време­ни и энергии на обеспечение социальной стабильности и предот­вращение публичных выступлений. Это еще один несомненный признак того, что перед ним стоят проблемы с еще неуловимыми очертаниями, у которых нет простого решения. Сравните эту ситуа­цию с ситуацией, сложившейся у южного демократического соседа Китая. У индийских политиков тоже вполне хватает забот - в основ­ном как не проиграть выборы, - однако им редко приходится заду­мываться о социальной революции или о выживании режима. Они не паникуют при мысли о массовых протестах и забастовках - они считают их частью нормального взаимодействия между теми, кто управляет, и теми, кем управляют. Правительства, которые уверены в своей законности, не страдают манией преследования по поводу таких организаций, как Falun Cong, члены которой собираются для совместных дыхательных упражнений.

Многие американские авторы поспешили заявить, что Китай опровергает представление о том, будто экономические реформы ведут к политическим реформам - то есть что капитализм ведет к де­мократии. Вполне возможно, что Китай действительно представля­ет собой исключение из правил, но судить об этом пока слишком ра­но. Это правило срабатывало повсюду - от Испании и Греции до Южной Кореи, Тайваня и Мексики: страны, которые переходили к свободному рынку и модернизировались, начинали меняться поли­тически только тогда, когда достигали статуса стран со средним дос­татком (это не совсем точная категория, она колеблется между 5000 и 10 000 долларов в год на душу населения)*. Поскольку уро­вень доходов населения в Китае все-таки намного ниже этой план­ки, нельзя утверждать, что страна опровергла это правило. А по ме­ре роста жизненных стандартов в Китае все более насущным становится вопрос о политических реформах. В том, что режим в ближай­шие пятнадцать лет столкнется с серьезными вызовами, сомневать­ся почти не приходится, хотя это вовсе и не означает, что Китай в одночасье перейдет к либеральной демократии в западном стиле. Скорее всего, на первом этапе режим трансформируется в «смешан­ный» - наподобие режимов, сформировавшихся во многих запад­ных странах в XIX веке или в южноазиатских странах в 1970-1980-х годах, в которых элементы иерархии и контроля со стороны элиты сочетались с участием широких народных слоев. Не забывай­те, что Япония - самая зрелая демократия в Южной Азии, при этом ее правящая партия остается у власти уже шестьдесят лет.

В конце 2006 года, на встрече с американской делегацией, у ки­тайского премьера Вэня Цзябао спросили, что китайские лидеры имеют в виду под словом «демократия», когда они говорят о том, что Китай к ней движется. Вэнь объяснил, что с его точки зрения, демо­кратия содержит три ключевых компонента: «выборы, независи-

* Это приблизительные данные, поскольку исследователи пользуются раз­ными критериями (ППС, доллары по курсу 1985 года и т. п.). Но основной пункт - то, что Китай по уровню доходов населения все еще находится ни­же демократического порога, - все-таки точен.

мую судебную систему и контроль на основе сдержек и противове­сов». Ту делегацию возглавлял Джон Торнтон, бывший президент Goldman Sachs который стал настоящим экспертом по Китаю. Он глу­боко исследовал все три компонента и пришел к выводу, что дейст­вительно наблюдается хоть и неторопливое, но движение к выбо­рам на провинциальном уровне, принимается все больше антикоррупционных мер, и даже предпринимаются шаги по улучшению за­конодательства. В 1980 году китайские суды рассмотрели 800 тысяч дел, в 2006-м они приняли к рассмотрению в десять раз больше дел. В весьма продуманном очерке, опубликованном в Foreign Affairs, Торнтон пишет о режиме, который пусть нерешительно и маленьки­ми шажками, но идет к большей подотчетности и открытости.

Маленьких шажков может оказаться недостаточно. Коммуни­стам, правящим Китаем, следовало бы прочитать, или перечитать, их Маркса. Карл Маркс был неважным экономистом и идеологом, но весьма одаренным обществоведом. Одно из его главных прозре­ний заключалось в том, что когда в обществе меняются экономиче­ские основания, покоящаяся на них политическая надстройка также неизбежно меняется. Маркс считал, что, когда общества становятся более ориентированными на рынок, они имеют тенденцию повора­чиваться к демократии. История подтверждает эту связь между ры­ночной экономикой и демократией, хотя, конечно, встречаются и некоторые временные отставания. Если исключить те страны, чье богатство основано на нефти, то во всем мире сегодня существует лишь одна страна, которая достигла западного уровня экономиче­ского развития, но в которой демократия еще работает не в полную силу - это Сингапур. Но Сингапур - маленький город-государство с невероятно компетентной правящей элитой - остается исключени­ем. Многие лидеры пытались скопировать виртуозные действия Ли Куан Ю, который сумел сделать страну процветающим и современ­ным государством, сохраняя при этом политическое господство. Но никому это толком не удавалось. Но даже Сингапур быстро меняет­ся, становясь более открытым обществом - а в некоторых вопросах (особенно культурных и социальных, вроде отношения к гомосексу­ализму) даже более открытым, чем другие южноазиатские общества.

И если мы посмотрим на те страны, у которых за плечами десятки лет развития, от Южной Кореи до Аргентины и Турции, мы увидим, что модель остается неизменной: либеральная демократия прихо­дит тогда, когда рыночная экономика достигает размеров, при кото­рых обеспечивается определенный средний уровень доходов насе­ления. Как отмечали многие ученые, это, вероятно, наиболее важ­ное и наиболее подтвержденное документальными данными обоб­щение в политической науке.

Многие представители молодого поколения китайских лидеров понимают дилемму, перед которой стоит страна, и в частных беседах говорят о необходимости сделать собственную политическую систему менее жесткой. «Самые мыслящие люди в партии изучают не эко­номические реформы, - говорил мне один молодой китайский журна­лист со связями в пекинской правящей элите, - а реформы политиче­ские». Сингапурские министры подтверждают, что китайские офици­альные лица подолгу изучают систему, которую построил Ли Куан Ю, коммунистическая партия также посылала свои делегации в Японию и Швецию, пытаясь понять, каким образом в этих странах удалось со­здать демократический строй, в котором правит одна партия. Они внимательно изучают политическую систему, правила проведения вы­боров, формальные и неформальные преимущества партии, препятствия, которые приходится преодолевать аутсайдерам. Мнимые это усилия или попытки найти новые пути для сохранения контроля - все же они говорят о том, что партия осознает необходимость перемен. Вызов, который стоит перед Китаем, не технократический - это по­литический вызов. Это вопрос не реформирования власти, это во­прос отказа от власти - в результате придется забыть о давнишних ин­тересах, разорвать сети покровительства, отказаться от статусных привилегий. Ни одна из этих мер не будет означать полного отказа от правительственного контроля - по крайней мере на ближайшее вре­мя - однако они сократят его масштаб, уменьшат роль партии и ее ав­торитет. Но даже при всех этих новомодных тренингах по менедж­менту готова ли коммунистическая партия совершить такой скачок?

Большинство автократий, которые модернизировали свою эко­номику - Тайвань, Южная Корея, Португалия, - пережили последовавшие за этим политические перемены и обрели большую стабильность и легитимность. Перед Пекином и раньше стояли непростые задачи, и ему удавалось с ними справляться. И даже если режим не сможет осуществить такой переход, политическая нестабильность и отсутствие порядка вовсе не обязательно остановят рост китайской экономики. Каким бы ни было будущее его политической системы, вряд ли Китай сойдет с мировой сцены. Даже если нынешний ре­жим рухнет - или скорее расколется на фракции, - силы, которые питают экономический подъем страны, никуда не исчезнут. Фран­ция после революции прошла через двухвековой политический кри­зис - через две империи, одну полуфашистскую диктатуру и четыре республики. Но, несмотря на политические передряги, экономиче­ски она процветала, оставаясь одной из богатейших в мире стран.

Китай изголодался по успеху, и это может служить основной при­чиной его устойчивого роста. В XX веке, после сотен лет нищеты, страна пережила крушение империи, гражданскую войну и револю­цию и очутилась в коммунизме чудовищного маоистского разлива. Во времена «Большого скачка», жестокого эксперимента по коллек­тивизации, страна потеряла 38 миллионов человек. В отличие от Ин­дии, которая, вопреки медленному экономическому росту, могла хо­тя бы гордиться своей демократией, Китаю к началу 1970-х гордить­ся было нечем. Затем наступило время реформ Дэна. Сегодня китай­ских лидеров, бизнесменов и народ в целом объединяет одно стрем­ление: они хотят двигаться вперед. И они вряд ли случайно позабудут о трех десятилетиях относительной стабильности и процветания.

<< | >>
Источник: Фарид Закария. Постамериканский мир. 2009

Еще по теме Централизованное планирование, которое работает?:

  1. Сопротивление работает над разрушением инструментов, которые ему противодействуют
  2. Административно-командная система (централизованная,плановая, коммунистическая)
  3. Правовые механизмы и институты федерального вмешательства и централизованного контроля
  4. 1.3. Экономическое развитие Русского централизованного государства (XIV-XVI вв.)
  5. Специальные институты централизованного контроля и санкций в отношении региональной власти
  6. Стратегическое планирование и процесс планирования персонала
  7. 11. Планирование как основная функция управления. Виды планов. Основные стадии планирования
  8. КОГДА ЭТО НЕ РАБОТАЕТ
  9. Работает ли номенклатура?
  10. Как работает Незаменимый?
  11. КАК ЗАСТАВИТЬ ЭТУ КНИГУ РАБОТАТЬ?
  12. Как сопротивление работает
  13. Он работает ради доброго слова
  14. 13. Тактическое (текущее) планирование. Основные этапы тактического планирования
  15. Никого не волнует, насколько тяжело вам работать