<<
>>

Внерегиональные акторы (ЕС, США, Китай) на постсоветском пространстве.

Политика ЕС на постсоветском пространстве. 2000-е годы ознаменовали новый этап в политике Европейского союза на пространстве СНГ. Первое десятилетие существования постсоветского пространства характеризуется в политике ЕС обобщенным подходом.
Этот подход нашел в 1990-е годы отражение в программе ТАСИС — «Техническое содействие странам СНГ и Монголии». Типовые двусторонние Соглашения о партнерстве и сотрудничестве (СПС), заключенные Европейским союзом с большинством государств постсоветского пространства , также являются примером стандартизированного отношения к странам данного направления.
Качественной характеристикой нового этапа в политике Европейского союза на постсоветском пространстве стало постепенное выделение трех субрегиональных направлений, в отношении каждого из которых ЕС использует различные инструменты. Трансформация европейского подхода к постсоветскому пространству связана в первую очередь с расширением ЕС в 2004—2007 гг., в результате которого границы ЕС вплотную приблизились к границам СНГ. Концептуально новый подход был выражен термином «новое соседство» в отношении Белоруссии, Украины, Молдавии и трех государств Закавказья; чуть позднее, в 2007 г., появился термин «соседи соседей» применительно к государствам Центральной Азии. В организационно-правовом плане эти инициативы были оформлены Европейской политикой соседства (2004 г.) и программой «Восточное партнерство» (2009 г.).
Изначальная цель Европейской политики соседства (ЕПС), которая по мере своего развития охватила шесть стран постсоветского пространства и десять государств Барселонского процесса, была сформулирована как построение «больше чем партнерства, но меньше чем членства». Концепция политики соседства заключалась в создании новых институциональных рамок взаимодействия, которые должны были обеспечить стабильность и безопасность на новых границах расширенного Европейского союза. Инициатива предполагала широкомасшабное сотрудничество без институциональной надстройки, что иллюстрирует известная фраза Р. Проди об «общности всего, кроме институтов». Главной задачей на пути построения «Европы без разделительных линий» провозглашался переход государств-партнеров к демократии, рыночной экономике и признанию европейских ценностей.
Основным инструментом для достижения целей в рамках ЕПС являлись двусторонние Планы действий (Action Plans), разрабатываемые Европейским союзом для каждого государства-соседа и передаваемые им на исполнение. Для осуществления финансовой поддержки новых принципов сотрудничества были созданы Инструмент европейского партнерства и соседства (ENP1) и Механизм содействия реформам управления (Governance Facility), которые заменили действовавшую ранее программу технического содействия ТАСИС.
«Восточное партнерство», заявленное как новая инициатива, стало по сути надстройкой к ЕПС, оставаясь в рамках уже предложенной парадигмы взаимодействия с государствами-партнерами.
Единственный компонент, привносящий определенную новизну, — элементы многостороннего взаимодействия. В рамках программы были созданы четыре тематические платформы:
— демократия, эффективное управление (goodgovernance) и стабильность;
— экономическая интеграция;
— энергетическая безопасность;
— контакты между людьми.
Был также инициирован проект Межпарламентской ассамблеи стран- участниц и создан ежегодный Форум гражданского общества для привлечения неправительственных структур в реализацию программы.
Стремление наладить горизонтальные связи между странами региона в рамках развития проекта «Восточное партнерство» приняло форму тематических программ, запущенных в конце 2009 — начале 2010 г.: «Интегрированное управление границами», «Региональные энергетические рынки и энергетическая эффективность», Фонд поддержки малых и средних предприятий, противодействие чрезвычайным ситуациям, природоохранная программа. Все более заметными стали требования по гармонизации национального законодательства с нормами права Европейского союза.
«Восточное партнерство» включило целый ряд двусторонних инициатив, которые ранее, еще до формирования самой программы, уже были предложены Украине и Молдавии — как наиболее «европейским» соседям. Наиболее важные из этих инициатив:
— возможность подписания Соглашений об ассоциации, включая всеобъемлющую зону свободной торговли;
— предложение членства в Энергетическом сообществе, созданном в 2006 г. для балканских государств с целью интегрирования государств региона в создаваемый общеевропейский рынок газа и электроэнергетики;
— облегчение — вплоть до отмены — визового режима.
В России не выработана консолидированная позиция в отношении европейской политики соседства и «Восточного партнерства». На момент разработки инициативы ЕПС России предлагалось принять в ней участие наряду с остальными государствами-соседями. Россия отказалась, мотивировав свое отношение тем, что строит с Европейским союзом отношения стратегического партнерства, в том числе в рамках «четырех общих пространств». Конкретизация ЕПС в форме «Восточного партнерства» вызвала в России обеспокоенность. Момент запуска программы (после событий в Закавказье в 2008 г.), трудности с определением параметров взаимоотношений на пространстве «общего соседства» между РФ и ЕС подталкивали Россию к восприятию новой европейской политики как противоречащей ее интересам в постсоветском ареале. Наибольшую обеспокоенность вызвали инициативы экономической конвергенции государств-партнеров с рынками ЕС, которые могли бы препятствовать реализации российских интеграционных проектов на постсоветском пространстве, в первую очередь созданию Таможенного союза/Единого экономического пространства, и попыткам привлечения к нему Украины.
С 2010 г. Россия начала принимать участие в тематических проектах «Восточного партнерства», в частности по приграничному сотрудничеству, однако недостаточная прозрачность процесса реализации «Восточного партнерства» по-прежнему вызывает вопросы.
В последнее время в оценках «Восточного партнерства», в том числе со стороны политиков и экспертов ЕС, стало заметно больше скептицизма в силу недостаточного уровня финансирования программы, понижения приоритетности восточных соседей ЕС на фоне кризиса евро и событий «арабской весны».
Центральноазиатское направление политики ЕС после 2000 г. в очередной раз показало свою ограниченность. Если одним из базовых условий активизации связей ЕС с соседями является перспектива их внутреннего реформирования, что подтверждает значимость «ценностного» компонента Евросоюза, то государства Центральной Азии в этом контексте не обладают значимым потенциалом. Основной интерес ЕС в Центральной Азии сосредоточен в первую очередь в развитии проектов энергетического сотрудничества.
В «Стратегии ЕС — Центральная Азия» (2009 г.) основное внимание уделяется усилиям по продвижению европейской системы управления, в первую очередь на энергетических рынках государств-партнеров. В 2011 г. ЕС принял новый документ «Энергетическая политика ЕС: взаимодействуя с партнерами за пределами наших границ», который рассматривается в Брюсселе как важная ступень в вопросах улучшения координации энергетической политики государств—членов ЕС и выработки согласованного подхода со странами- партнерами в энергетической сфере
Отдельным направлением деятельности ЕС на постсоветском пространстве является участие в урегулировании конфликтов. Его специфика заключается в доминировании экономического участия в процессах постконфликтного восстановления при неравномерной политической вовлеченности. В период с 1997 по 2008 г. ЕС оказался крупнейшим международным донором (за исключением России) в восстановлении Абхазии и Южной Осетии. Комиссия ЕС поддерживала восстановление экономики и меры по восстановлению доверия в качестве важнейшего инструмента нормализации отношений между конфликтующими сторонами. Акцентирование экономического участия ЕС может быть объяснено и тем, что политическая вовлеченность была слишком затруднена. Принимая во внимание страх Тбилиси перед любым укреплением самопровозглашенных государств, с одной стороны, и отсутствие в ЕС консенсуса по вопросу о степени и характере участия в международных процессах в регионе, финансовые вливания с целью экономического восстановления территорий были тем минимальным общим знаменателем, к которому мог прийти Европейский союз.
После 2008 г. участие ЕС в урегулировании конфликтов на Южном Кавказе приобрело новые характеристики. В ситуации, когда в противостояние были вовлечены ключевые игроки региональной и глобальной сцены (Грузия, Россия, США), Европейский союз единственный имел имидж непредвзятого посредника и по инициативе председательствовавшей в ЕС Франции сумел этот образ быстро и эффективно использовать. Принятый план урегулирования («Медведева—Саркози») стал основой для прекращения вооруженной фазы конфликта.
Несмотря на неоднозначную реакцию других стран—членов ЕС в отношении односторонних действий Франции от имени всего Евросоюза, Парижу удалось по-новому акцентировать роль ЕС в Закавказье.
В середине 2009 г. этот эффект был усилен, когда — после завершения мандатов международных наблюдательных миссий в Грузии ОБСЕ и ООН — единственным международным наблюдателем стала Миссия наблюдателей ЕС (EU monitoring mission). Миссия, несмотря на значительные ограничения в деятельности (работает только на территории Грузии в ее постконфликтных границах), играет важную роль в процессе интернационализации усилий по урегулированию конфликта.
Эволюция политики США в отношении постсоветских государств. Американский подход к отношениям со странами постсоветского пространства претерпел значительные перемены на протяжении последних двадцати лет. В начале и середине 1990-х годов Вашингтон был мотивирован стремлением утвердить их в международных делах в качестве самостоятельных субъектов, чей суверенитет не оспаривался бы Москвой. К концу 1990-х годов движущие силы политики США в Восточной Европе, Закавказье и Центральной Азии приняли более широкий — евразийский характер. В круг интересов США вошли строительство трубопроводов, соединяющих страны СНГ с другими государствами Евразии, использование потенциала некоторых членов СНГ в противодействии талибам или сдерживании Ирана. В этот период США также стали интересоваться проблемами разрешения постсоветских конфликтов и активизировали свои посреднические усилия. К концу же 2000-х годов соображения, которыми руководствуется Вашингтон в политике на пространстве СНГ, стали в полной мере глобальными. Партнерство с Россией и ее соседями стало рассматриваться американскими стратегами с точки зрения реагирования на подъем влияния Китая, поддержки глобального режима нераспространения и контроля над вооружениями, борьбы с транснациональными проявлениями религиозного экстремизма. В складывающихся к началу 2010-х годов условиях непродуктивно рассматривать отдельно события в отношениях США с отдельными странами — соседями России в попытке найти особую логику в эволюции каждого двустороннего комплекса отношений. Даже взаимодействие с Россией, вероятно, не является «самодостаточной» целью внешней политики США, так что и подход США к отношениям с государствами СНГ все в меньшей степени определяется стратегией Вашингтона на российском направлении.
С начала 1990-х годов в отношении каждого из трех сегментов СНГ — восточноевропейскому, закавказскому и центральноазиатскому — США руководствовались отдельным, доминирующим интересом. Так, Вашингтон старался помочь Украине и Молдове в их проектах нациестроительства. В Закавказье США интересовали нефтегазовые ресурсы Азербайджана, возможности подключения к урегулированию нагорно-карабахского конфликта и показательной демократизации Грузии. Наконец, в Центральной Азии просматривались угрозы религиозно окрашенного экстремизма, с середины 1990-х подпитываемого гражданской войной в Афганистане.
В рамках перехода к «трансконтинентальным» мотивам политики в СНГ в середине 2000-х годов Вашингтон реализовал административно- бюрократическое отделение центральноазиатского субрегиона СНГ от восточноевропейского и закавказского. С 2005 г. отношения США с государствами Центральной Азии были переданы в компетенцию Бюро по делам Южной и Центральной Азии Государственного департамента, в то время как Закавказье наряду с другими европейскими государствами (включая Россию) осталось в компетенции Бюро по делам Европы и Евразии. Бюро по делам Южной и Центральной Азии также занималось отношениями США с Индией, Пакистаном, Афганистаном, Непалом, Бангладеш, Шри-Ланкой и Мальдивами. Соединение проблематики Южной и Центральной Азии в рамках одного отдела отражало американское официальное представление об оптимальных путях регионализации на юге и в центре Евразии. На политику США в СНГ также оказывал воздействие подход Вашингтона к отношениям с Турцией, которая в конце 2000-х годов активизировалась на международной арене, стремясь, в частности, закрепить за собой роль посредника в разрешении конфликтов на Ближнем и Среднем Востоке и в Закавказье. В такой ситуации ключевой для США целью стало сохранение привязки Турции к Западу как посредством НАТО, так и за счет двусторонних отношений между Вашингтоном и Анкарой. США, несомненно, учитывают это, формулируя свой подход к урегулированию конфликта вокруг Нагорного Карабаха или поддерживая развитие тех или иных маршрутов транспортировки нефти и газа из бассейна Каспия на мировые рынки.
В политике США в отношении Закавказья в 2000-е годы учитывался не только фактор Турции, но и — в еще большей степени — проблема Ирана. С точки зрения американского политикоформирующего сообщества Турция, Иран и закавказские государства ставили перед Вашингтоном единый комплекс задач. Продолжением этого комплекса в восточном направлении являлись Афганистан и Пакистан. С этой ближне-средневосточной и закавказской подсистемой тесно связан и Китай — как через Центральную Азию и Иран, откуда КНР получает энергоносители, так и через Афганистан, где Пекин также старается утвердиться в роли влиятельной силы.
Стоит отметить, что, если администрация Дж. Буша-младше го, признавая наличие, например, глобальных проблем нераспространения и религиозного экстремизма, искала для них региональные решения (демократизация государств Ближнего Востока, уничтожение экстремистов в Афганистане и пр.), то при президенте Б. Обаме Вашингтон предпочитал искать глобальный многосторонний ответ на глобальные проблемы.
Важным аспектом трансформации американского подхода к отношениям со странами СНГ при Б. Обаме стало то, что демократизация, рассматривавшаяся администрацией Дж. Буша-младшего в первую очередь как оперативнотактическая деятельность по расшатыванию и смене авторитарных режимов, уступила место подходу Вашингтона, основанному на терпеливом ожидании.
Важнейшими аспектами глобальной стратегии Вашингтона, формирующими политику США в СНГ, являются перспективное сокращение американского участия в Международных силах содействия безопасности в Афганистане, сдерживание влияния России в окружающих ее государствах, укрепление энергетической безопасности США и развитие американской системы альянсов в Евразии.
Свертывание присутствия международных сил в Афганистане может быть воспринято исламскими экстремистами по всему миру как победа: те, кто требовал ухода «неверных», добились своего — во всяком случае в Афганистане. Авторитет этих сил резко вырастет в глазах не только афганцев, но и жителей соседних с Афганистаном государств СНГ — в первую очередь Таджикистана и Узбекистана. Он также затронет Киргизию и — возможно — Казахстан. Это может привести к подъему исламистски настроенных оппозиционных сил в государствах Центральной Азии при сочувствии и прямой поддержке из Афганистана. В подобных условиях США захотят сохранить возможности базирования на территории стран Центральной Азии, которые скорее всего американцам такие возможности предоставят при отсутствии жесткого сопротивления со стороны России или Китая. В условиях нарастания экстремистских настроений и в свете опыта февраля 2010 года, когда Москва и ОДКБ заняли выжидательную позицию и не оказали силовой поддержки свергаемому режиму Бакиева в Киргизии, Бишкек и Душанбе будут проявлять дополнительный интерес в поддержке США в сфере безопасности.
Попытки ускоренного расширения НАТО на постсоветское пространство, за которое ратовала администрация Дж. Буша-младшего, породили в 2008— 2010 гг. жесткое противодействие со стороны России, что сделало крайне проблематичным присоединение к НАТО Грузии. Украина же после прихода к власти в 2010 г. президента В. Януковича модифицировала свой подход к потенциальному членству в НАТО. Проявив гибкость, Вашингтон адаптировал свою позицию соответствующим образом. Так, выступая в Киеве в июле
2010 г., госсекретарь США X. Клинтон заявила о своем уважении к выбору Украины, выраженному в законе «О принципах внутренней и внешней политики» от 1 июля 2010 г. В соответствии с этим законом Украина отказывалась от подачи заявки на вступление как в НАТО, так и в Организацию Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), подтверждая тем самым свой «внебло- ковый» статус. Соглашаясь не форсировать привлечение Украины в НАТО, администрация Обамы, очевидно, исходила из того, что Украина также не будет вступать в ОДКБ. Тогда же в Киеве X. Клинтон заявила, что США «поддерживают Украину в ее стремлении найти соответствующий баланс». Тем самым госсекретарь отмежевалась от политики «жесткого выбора» в отношении Украины, характерной для администрации Дж. Буша-младшего. В условиях, когда немедленное расширение НАТО не представлялось более возможным и вместе с тем политика «перезагрузки» отношений Вашингтона с Москвой принесла ощутимые результаты, США сконцентрировались на поиске путей приемлемого для себя подключения России к евроатлантической системе безопасности и активизировали посреднические усилия в разрешении конфликтов на пространстве Евразии.
С 2009 г. США постепенно снижали накал противоречий с Россией по грузинской проблематике, сознавая, что в сложившихся после признания Москвой Южной Осетии и Абхазии условиях комплексное решение проблемы территориальной целостности Грузии возможно только в долгосрочной перспективе. Вашингтоном была, очевидно, проведена переоценка значимости Грузии в списке внешнеполитических приоритетов США. Во время визита в Тбилиси в июле 2010 г. X. Клинтон назвала два мотива поддержки Грузии Соединенными Штатами. Во-первых, по словам госсекретаря, идеи грузинской «революции роз» 2003 года в значительной степени соответствовали «американским идеалам». X. Клинтон пояснила, что речь идет о мирном отделении Грузии от «колониальной державы» и преодолении наследия «колониализма». Во-вторых, по мнению X. Клинтон, достойны поддержки усилия современной Грузии по развитию демократических институтов и реформированию экономики в либеральном ключе. Таким образом, госсекретарь постаралась объяснить причины поддержки Вашингтоном Тбилиси почти исключительно идейно-ценностными аргументами. В отличие от высокопоставленных дипломатов администрации Буша X. Клинтон не концентрировала внимание на геополитически окрашенных сюжетах, связанных, например, с прохождением трубопроводов через территорию Грузии. Администрация Обамы также проявляла сдержанность в поставках Грузии вооружений и военной техники, что вызывало недоумение грузинской стороны, высказанное, в частности, в адрес американского госсекретаря на ее совместной пресс-конференции с грузинским президентом. Тем не менее большую часть из суммы в 1 млрд долл., обещанной США Грузией в качестве гуманитарной помощи сразу после войны августа 2008 г., Вашингтон выплатил Грузии уже после прихода к власти президента Обамы. Вместе с тем вице-президент США Дж. Байден и высшие руководители Государственного департамента и после 2008 г. пребывали в тесном контакте с президентом Грузии М. Саакашвили, включая ежемесячные телефонные переговоры с ним Дж. Байдена.
После конфликта 2008 г. различия в подходах к урегулированию являлись наиболее сложным сюжетом российско-американских отношений. Парадоксально, но неурегулированность ситуации вокруг Абхазии и Южной Осетии заставляла Россию совместно с США и другими посредниками активизировать поиск путей разрешения других «замороженных» конфликтов — нагорнокарабахского и, в меньшей степени, приднестровского.
Внешнеполитические руководители США неоднократно ссылалась на Минскую группу ОБСЕ как на эффективный форум посредников и упоминали о том, что США работают в нем в сотрудничестве с двумя другими сопредседателями — Россией и Францией.
Позиция Вашингтона по конфликту вокруг Приднестровья при администрации Обамы была «деполитизирована» — США отошли от поддержки инициатив по радикальному изменению статус-кво в конфликте и перестали предъявлять к приднестровской стороне требования немедленной реинтеграции в состав Молдавского государства. Вместе с тем Вашингтон полагал, что случай Косово, чья независимость была признана (да и, собственно, создана) США, является «уникальным случаем», который не может создавать прецедент для других конфликтов самоопределения, включая приднестровский.
Определенные изменения произошли и в сфере энергетической безопасности. Здесь они были простимулированы в первую очередь объективными обстоятельствами снижения спроса на углеводороды в результате мирового экономического кризиса.
В любом случае при администрации Б. Обамы Вашингтон постепенно приходил к осознанию того факта, что за двадцать лет существования СНГ вокруг России сложилась достаточно «плотная» международная среда из государств, доказавших свою способность к более или менее успешному, но автономному существованию. Большинство из этих стран получило достаточную американскую поддержку на пути нациестроительства (прибалтийские государства, Грузия, Украина), другие в полной мере задействовали внутренние источники поддержания стабильности и роста, в частности энергетические ресурсы (Азербайджана, Казахстана, Туркмении).
Идеи форсированной трансформации политических режимов на пространстве Евразии подвергались критике ввиду непредсказуемости краткосрочных последствий, неопределенности долгосрочной выгоды, а также гарантированного ущерба от таких действий для отношений США с Россией.
Приоритеты и направления политики Китая в постсоветской Центральной Азии. Исторически и географически судьбы Китая и государств Центральной Азии были тесно переплетены. В то же время характер присутствия Китая в регионе различался по форме и интенсивности в разные периоды времени. Вплоть до начала XIX в. государственные образования, существовавшие на современном центральноазиатском пространстве, воспринимались Китаем через призму китаецентричной внешнеполитической концепции. Согласно этой концепции центральноазиатские государства относились к категории «подчиненных Китаю», хотя формально были самостоятельными. Период XIX — начала XX вв. до распада Российской империи прошел под знаком так называемой «Большой игры» в Центральной Азии, содержание которой составляло соперничество Великобритании и России за влияние в регионе. При этом позиции Китая постепенно ослабевали. В период с 1917 г. до образования КНР в 1949 г. в регионе происходили противоречивые процессы, связанные с подъемом так называемых народных революций, образованием Монгольской народной республики в 1921 г., вхождением среднеазиатских народов в состав СССР. В то же время в 1930—1940-е годы Китай столкнулся с серией восстаний мусульманских народов в Синьцзяне. Изначально позиция советского правительства в отношении Синьцзяна отличалась двойственностью, проявлявшейся, в частности, с одной стороны, в поддержке линии на сохранение области как части Китая, а с другой — в политическом содействии Временному правительству Восточно-Туркестанской Республики, сформированному в 1944 г. антикитайским движением. Подобная двойственность в отношениях Китая и СССР была снята только в 1945 г. в результате подписания советско-китайского договора о дружбе и союзе. С 1949 г. по 1991 г. политика КНР в отношении центральноазиатского региона была увязана с двумя направлениями. Во-первых, с 1960-х по 1980-е годы советско- китайские отношения отличались наличием конфронтационных тенденций, составной частью которых являлись и противоречия по пограничным вопросам в Средней Азии, Казахстане и на Дальнем Востоке. Во-вторых, с 1980- годов в русле нормализации советско-китайских отношений и принятия китайским руководством во главе с Дэн Сяопином курса на экономическое реформирование страны стали восстанавливаться межрегиональные торгово-экономические и культурные связи между приграничными районами Китая и центральноазиатскими республиками.
После распада СССР, уже в январе 1992 г., Китай установил двусторонние отношения со всеми странами Центральной Азии, тем самым обозначив новый этап своей политики в регионе. Современные приоритеты и направления политики Китая в отношении Центральноазиатского региона определяются соображениями национальной безопасности КНР и экономическими факторами. Первый аспект объясняется тем, что с регионом тесно смыкается одна из наиболее проблемных административно-территориальных единиц КНР — Синьцзяно-Уйгурский автономный район. Второй, экономический, обуславливается расположением в Центральной Азии ключевых поставщиков энергетических ресурсов, особенно необходимых Китаю в период наращивания темпов экономического развития.
Сейчас можно говорить не только об отдельных аспектах двусторонних отношений Китая с государствами региона, но и о стратегии КНР в отношении Центральной Азии как единого субъекта. Существует ряд достаточных оснований для такой трактовки китайской стратегии в регионе. Они связаны, во-первых, с существованием общерегиональных проблем безопасности, а во-вторых, с наличием политико-экономической линии Китая в отношении региона, которая во многих вопросах осуществляется через Шанхайскую организацию сотрудничества (ШОС). В то же время можно говорить также и об отдельных комплексах взаимоотношений Китая с каждой из пяти центрально- азиатских республик, тем более что проекты, осуществляемые в рамках ШОС, не затрагивают Туркменистан, который не является членом данной организации. Можно выделить шесть приоритетных направлений стратегии Китая в Центральной Азии. К ним относятся:
— противодействие проявлениям терроризма, сепаратизма, экстремизма,
— поддержание безопасного состояния пограничных территорий,
— содействие общерегиональной стабильности,
— участие в экономическом развитии региона,
— недопущение попадания региона под влияние государств или союзов, занимающих антикитайскую позицию,
— доступ к региональным энергоресурсам.
На ранних этапах выстраивания отношений Китая с новыми независимыми государствами первые три направления в первую очередь были тесно увязаны с проблемой границ в регионе. После распада СССР Казахстан, Таджикистан и Киргизия приобрели внешнюю государственную границу с Китаем, в отношении которой требовалось решить ряд спорных вопросов, а также делимитировать и демаркировать в соответствии с нормами международного права.
В 1996 г. и 1999 г. Китай и Киргизия достигли договоренности по вопросам общей границы (858 км). Протяженность китайско-казахстанской границы составляла 1533 км. Двусторонние соглашения по этому участку были заключены в 1994 г. и 1998 г., а его демаркация была завершена в 2002 г. Соглашения по китайско-таджикской границе (414 км) были подписаны в 1999 г. и 2002 г. При этом все названные государства, а также Китай и Россия, еще в 1996 г. заключили в Шанхае Соглашение об укреплении доверия в военной области в районе границ, а в 1997 г. тем же составом участников было подписано Соглашение о взаимном сокращении вооруженных сил в районе границ. Данные договоренности стали основой формирования так называемой «Шанхайской пятерки», предтечи Шанхайской организации сотрудничества, образованной в 2001 г. уже с участием пяти упомянутых ранее государств и Узбекистана.
Решение пограничных вопросов, сняв основные межгосударственные противоречия в данной области, вывело для Китая на первый план группу общерегиональных проблем безопасности, ставших объектом обсуждения уже в рамках ШОС. Для Китая эти вопросы тесно увязаны с ситуацией в Синьцзян-Уйгурском автономном районе (СУАР), основное население которого представлено мусульманами тюркского происхождения. Данная территория в историческом, этническом и конфессиональном плане связана с центральноазиатским регионом. Именно поэтому стабильная обстановка в государствах Центральной Азии является положительным контекстом для развития СУАР. Распад Советского Союза и образование пяти государств Центральной Азии породил в среде сепаратистских кругов СУАР надежды на возрождение независимого государства — Восточный Туркестан. Во второй половине 1990-х — начале 2000-х годов китайская сторона заручилась обещанием центральноазиатских республик не поддерживать в какой-либо форме сепаратистское движение в Синьцзяне, увязав данный вопрос с условиями расширения взаимной торговли и инвестиций. Впоследствии между Китаем и республиками Центральной Азии была заключена серия соглашений о совместных действиях в борьбе с сепаратизмом и экстремизмом. Данный вопрос также является одним из ключевых аспектов сотрудничества в рамках ШОС.
Издавна территории Китая и современной Центральной Азии были не только связаны общими политическими и этно-демографическими процессами, но и тесно смыкались в экономическом и транспортном плане. Яркий пример — Великий шелковый путь, соединявший Китай со Средней, Южной и Передней Азией еще в начале нашей эры.
В 1990-е годы взаимный товарооборот Китая и стран Центральной Азии не отличался стабильным развитием. Резкий его рост начала 1990-х годов сменился определенным замедлением в середине десятилетия, что было частично вызвано курсом государств региона на ограничение притока китайских товаров низкого качества. Однако уже в 2000-х годах произошло резкое увеличение товарооборота, за неполное десятилетие выросшего приблизительно в 15 раз по сравнению с 1990-ми годами. Торговля с КНР составляет порядка 20% общего торгового оборота центральноазиатских государств. При этом доля Центральной Азии в торговом обороте Китая составляет менее 1 % его внешней торговли.
Среди внешнеторговых партнеров КНР в Центральной Азии с кратким отрывом от других стран лидирует Казахстан, чей товарооборот с Китаем превышает 13 млрд долл. Еще в первой половине 1990-х годов китайское руководство определило в качестве своей стратегической задачи трансформацию СУАР в базовый регион развития торгово-экономических отношений с Центральной Азией. Практическому воплощению данной задачи отвечала серия государственных мер, включающая создание специальных экономических зон, открытие новых и переоборудование старых погранпереходов на границах с Казахстаном, Таджикистаном и Киргизией, присвоение ряду населенных пунктов статуса открытых городов, в которых создавались пограничные базары. К числу последних относятся, например, такие города, как Хоргос и Кашгар. Существуют планы китайского руководства по превращению Кашгара, расположенного вблизи границ с Пакистаном, Киргизией, Афганистаном и Таджикистаном, в крупный торговый и логистический центр региона.
С 1993 г. Китай превратился в нетто-импортера нефти и до сих пор демонстрирует высокий рост потребления энергетических ресурсов. Наиболее масштабные энергетические проекты Китай осуществляет в трех центральноазиатских республиках — Казахстане, Узбекистане и Туркменистане. Во всех упомянутых странах активно работает Китайская национальная нефтяная корпорация (China National Petroleum Corporation, CNPQ.
В 2009 г. по межгосударственному соглашению КНР выделила Туркменистану 3 млрд долл., которые должны быть использованы на освоение расположенного на северо-востоке страны газового месторождения Южный Ио- лотань. Месторождение оценивается экспертами как четвертое крупнейшее месторождение газа в мире.
Сотрудничество Китая со всеми вышеперечисленными странами стало основой для крупного регионального проекта — строительства газопровода Туркмения—Узбекистан—Казахстан—Китай (Центральная Азия—Китай), первая линия которого была введена в действие в декабре 2009 г. Газопровод берет свое начало в Туркменистане, далее проходит через центральный Узбекистан и южный Казахстан, завершаясь в городе Хоргос Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая. Через газокомпрессорную станцию в Хоргосе газ затем поступает в города Шанхай, Гуанчжоу, Гонконг и другие регионы Китая. Таким образом, газопровод Центральная Азия—Китай призван способствовать обеспечению растущей внутренней потребности Китая в газе, а в перспективе — внести вклад в изменение энергобаланса КНР в пользу увеличения в нем доли природного газа.
Энерготранспортные проекты не исчерпывают собой сотрудничество Китая и Центральной Азии вобласти инфраструктуры. Среди важнейших инфраструктурных проектов — железная дорогау Кашгар (Китай) — Иркештам (китайско- киргизский пограничный район) — Ош (Киргизия) — Андижан (Узбекистан), автомобильные дороги по маршрутам Ош—Сарытыш—Иркештам—Кашгар и Братство—Душанбе— Джиргаталь—Карамык— Иркештам—Кашгар.
Рассмотренные направления политики Китая в регионе позволяют сделать вывод о том, что менее чем за два десятилетия Китай, поэтапно осуществляя намеченную стратегическую линию, стал одним из основных игроков в Центральной Азии. Китай благодаря совместным экономическим проектам, включая энергетическое и инфраструктурное сотрудничество, последовательно проводит линию на вовлечение центральноазиатских государств в орбиту своего геоэкономического влияния и является той политико-экономической силой, которая будет в долгосрочной перспективе возрастать.
<< | >>
Источник: А. В. Торкунов. Современные международные отношения. 2012
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме Внерегиональные акторы (ЕС, США, Китай) на постсоветском пространстве.:

  1. Внерегиональные игроки на постсоветском пространстве: элементы «расширения демократии»
  2. РФ-США на постсоветском пространстве
  3. Вопрос о конце «постсоветского» пространства
  4. ИНТЕГРАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ
  5. 8.5. Китай в геополитике США
  6. РАЗВИТИЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ
  7. ТЕМА 6. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ
  8. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ
  9. ФОРМИРОВАНИЕ ОБЩЕГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА НА ПОСТСОВЕТСКОЙ ТЕРРИТОРИИ
  10. ПОСТСОВЕТСКОЕ ПРОСТРАНСТВО ВО ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ
  11. КОНФЛИКТЫ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ
  12. 17 геополит-ие проблемы постсоветского пространства
  13. 15.1. Россия в постсоветском пространстве
  14. 5. Экономическая интеграция на постсоветском пространстве