<<
>>

Будущее русского коммунизма

Крушение советского коммунизма — явление закономерное. Мож­но по-разному относиться к созданной большевиками Красной России (подлинная история которой еще ждет своего исследователя), но нельзя отрицать, что вместо Царства Божьего в Советской России было созда­но Царство кесаря, которое в конце концов привело к деградации чело­веческого духа.

Не решил коммунизм и проблемы экономического от­чуждения, которое К. Марксом было объявлено «первородным грехом», коренным злом мира сего. Ликвидировав капиталистические формы отчуждения, коммунизм лишь заменил их новыми, возможно, еще бо­лее отвратительными, не преодолев отчуждения как такового. Пресло­вутый «скачок из царства необходимости в царство свободы» (добавим, в царство безбожное) в конечном итоге обернулся в России новым, еще более чудовищным порабощением.

Впрочем, все это задолго до революции 1917 г. было предсказано русскими мыслителями. Они же показали, что главной причиной гря­дущего неизбежного поражения коммунизма является дерзкая попыт­ка человеческого разума построить царство всеобщей справедливости без Бога, заменив веру в Бога верой в исторический прогресс. Один из героев Ф. Достоевского говорил, что коммунизм «есть не только рабочий вопрос или вопрос так называемого рабочего сословия, но по преимуще­ству есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения ате­изма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения Небес с земли, а для сведения Небес на землю» («Братья Ка­рамазовы»). Сокрушительное поражение этого замысла — основная пред­посылка возрождения в России православной веры и русской идеи.

Коммунизм не предвидел и не учел тех фундаментальных тенден­ций и противоречий, которые сформировали облик международной ситуации к концу ХХ в. Он недооценил роль этноса и национализма, в результате чего взрыв национального эгоизма и национальные конф­ликты, сыгравшие не последнюю роль в распаде СССР, стали для него шоком.

Равным образом советский коммунизм недооценил роли религии, в частности, он оказался не готовым к беспрецедентному воз­рождению ислама в СССР. И последнее, возможно, самое важное: со­ветский коммунизм был застигнут врасплох наступлением постиндуст­риального общества, технотронной революцией, которая радикально трансформировала наряду с изменением социальной политики в пользу малоимущих социальную структуру и систему распределения власти в основных промышленно развитых странах Запада.

Следует помнить и о том, что политическая и экономическая мощь СССР как сверхдержавы была основана главным образом на военной мощи, в то время как экономически он представлял собой среднераз­витое государство. Конкурентоспособная часть советской индустрии, открытая для высоких технологий, почти целиком была сосредоточена в области производства вооружений. Размывание этой основы в короткий промежуток времени привело СССР к потере качества сверхдержавы.

Великий провал коммунистического эксперимента в России включа­ет в себя чрезвычайно дорогую, поскольку она выразилась в миллионах человеческих жизней, цену за действительно достигнутые экономические цели, упадок продуктивности экономики в результате государственной сверхцентрализации, прогрессирующее ухудшение чрезмерно бюрок­ратизированной системы социального обеспечения, которая вначале представляла собой важнейшую заслугу коммунистического правления, бессмысленное уничтожение значительной части талантов и подавле­ние творческой политической жизни общества, прекращение его раз­вития в области науки и культуры из-за догматического государствен­ного контроля этой сферы.

Институционные изъяны советского коммунизма многократно усу­губили его ущербность и уродство. Коммунистический стиль действий помог создать политическую систему, в которой не было предохрани­тельных клапанов и систем раннего предупреждения. Симптомы болез­ни было принято скрывать от верхушки власти. В высшие инстанции поступала в основном ложная информация. Страх препятствовал кри­тической оценке ситуации.

Вождь держался за власть, пока позволяло здоровье и пока ему удавалось держаться на плаву в политическом смыс­ле. Его смещение было обычно связано с болезненным политическим конфликтом. Отсутствие механизма смены скомпрометированных пра­вителей привело к тому, что основным критерием сохранения руково­дящего положения стал эффективный контроль над властью, а не успех политики. Накапливающиеся в этом организме противоречия, которым не было выхода, рано или поздно должны были погубить сам организм. Что и произошло в 1991 г.

Можно согласиться с С. Франком, который считал, что русский ком­мунизм — это болезнь «роста и развития русского народа», явление «ду­ховного упадка, извращения и кризиса, которые сопровождают переход детства к зрелости в индивидуальном организме». Эта оценка относит­ся к философским и религиозным причинам поражения коммунизма. Имеются, конечно, и политические причины. Главная из них состоит в том, что рационалистическая утопия не могла существовать бесконечно долго в такой идеалистической стране, каковой является Россия.

Следует, впрочем, различать будущее русского коммунизма как партии и как идеи. Причем парадокс состоит в том, что в условиях со­временной России сохранить и партию, и идею одновременно невоз­можно. Придется пожертвовать либо тем, либо другим.

Рассмотрим с позиций всего сказанного современный российский коммунизм. Начнем с того, что этот коммунизм ничего общего не име­ет с марксизмом. Это, конечно, не революционный запал молодого К. Маркса, который, как об этом сказано выше, рассматривал комму­низм как историческую предтечу «положительного гуманизма».

Современный коммунизм весьма далек и от ленинизма. В нем нет ни мессианской идеи мировой пролетарской революции, ни концеп­ции построения социализма в одной отдельно взятой стране. Нет в нем и революционного пафоса первых советских пятилеток, который мы слышим в замечательных советских песнях и видим в высокохудоже­ственных советских кинофильмах.

Вряд ли современный коммунизм можно назвать в полной мере даже сталинским — хотя КПРФ, как известно, возвеличивает И.

Сталина и в теоретическом плане, безусловно, наследует созданный в эту эпоху «большевистский фундаментализм», полностью умертвивший Красную Идею. Но сталинские годы были временем великого подвига поколе­ния советских людей, победивших фашизм, восстановивших затем из руин огромную страну, создавших сверхъестественным напряжением ядерную бомбу и ракетное оружие. А здесь уже были включены иные мотивы социальной активности русского народа — скорее национал-патриотические, чем идеологические. С коммунизмом они если и име­ли, то мало общего.

Таким образом, ни к Царству Свободы, завещанному К. Марксом, ни к Красной России, созданной большевиками, ни к национал-боль­шевизму Сталина Г. Зюганов и его движение не имеют ровно никакого отношения.

Что же тогда остается? Эпоха застоя? Действительно, Г. Зюганов и его соратники провозглашают 1960—1970-е годы наиболее стабильным периодом в истории СССР, когда осуществлялось медленное, но якобы устойчивое «повышение уровня благосостояния народа». Если это так, то идеал Г. Зюганова — это годы правления Л. Брежнева, Ю. Андропова и К. Черненко.

Спору нет, в 1970-е годы в материальном плане мы жили лучше, чем в 1930-е, 1950-е и даже 1960-е годы (когда мы считали, что дела у нас в целом шли неплохо). Но нельзя забывать, что в это время мы, во-пер­вых, проедали результаты поистине титанических усилий первых поко­лений советских людей (т.е. наших дедов и отцов) — результаты, дос­тигнутые с помощью мобилизационной модели экономического развития. А во-вторых, мы проедали наши сырьевые — в первую оче­редь нефтяные — ресурсы благодаря удачно сложившейся внешнеэко­номической конъюнктуре (т.е. национальное достояние, принадлежа­щее не только нам, но нашим детям и внукам). Можно поэтому прямо сказать, что в 1970-е годы мы жили исключительно за счет нашего про­шлого и за счет нашего будущего (что, собственно говоря, делает Рос­сия и сейчас). Обещать людям возврат в эти времена — это бессовест­ный обман, ибо все эти ресурсы уже растрачены.

Кроме того, подобные обещания означают, что современный рос­сийский коммунизм мыслит развитие России именно в потребитель­ской парадигме.

Если это так, то он явно неспособен, несмотря на все рассуждения о «соборности, духовности и державности», противопос­тавить обществу потребления идеал духовный и нравственный, т.е. го­раздо более высокий, мобилизовать нового постэкономического исто­рического субъекта. А без этого немыслим переход к инновационному развитию России, который является главной предпосылкой ее успеш­ного развития в XXI в.

Наконец, следует признать, что после роспуска КПСС, СССР и Советов всех уровней — причем при поддержке абсолютного большин­ства населения (кто активно помог, кто промолчал, фактически поддер­жав) — советский период российской истории закончился окончатель­но и бесповоротно. Об этом красноречиво говорят события в августе и декабре 1991 г. и в сентябре—октябре 1993 г. Такова воля народа, и не считаться с нею нельзя.

Сознавая проигрышность и ущербность своих позиций, некоторые деятели КПРФ говорят, что они вовсе и не коммунисты, а социал-демок­раты. Это тоже неправда. Социал-демократия, как известно любому школьнику, является отражением развитых капиталистических отноше­ний. А потому в России ею пока и не пахнет. Это в Польше стал возможен феномен возрождения социал-демократии, поскольку она так или иначе там уже была, а коммунистический режим там был навязан извне, т.е. был генетически чуждым и неорганичным. В России же ситуация сложи­лась, как было показано выше, по-другому. Кроме того, социал-демок­ратия — это по существу перераспределение в пользу более слабых наци­онального богатства, созданного в недрах процветающей рыночной экономики преуспевающим средним классом. Неслучайно социал-демок­ратические партии, созданные в Европе еще в конце XIX в., в массовом порядке стали приходить к власти лишь в 60-70-е годы ХХ в., когда в наиболее развитых европейских странах этим классом (а не олигархами!) было накоплено действительно реальное экономическое богатство. В России наследство большевиков по существу уже перераспределено, а из частного сектора пока что перераспределять, собственно говоря, не­чего, поскольку средний класс у нас не сформировался по причине от­сутствия условий для развития малого бизнеса.

Наконец, идейные пози­ции КПРФ, зафиксированные в ключевых документах партии, не дают никаких оснований зачислить наших коммунистов в социал-демократы.

Во всех без исключения странах Центральной и Восточной Европы бывшие коммунисты стали цивилизованными парламентскими парти­ями, приняли демократические правила игры и не помышляют о соци­альном реванше. Ни одна из левых партий в этих странах не придержи­вается коммунистических принципов в реальных экономических преобразованиях и не шла на выборы под лозунгом: «Банду Желева (Валенсы, Гавела, Клауса) — под суд!..» Ни одного из политиков в этих государствах не окружали фигуры, подобные В. Анпилову, А. Макашо­ву и В. Шандыбину. Польские или венгерские левые по своим эконо­мическим взглядам были гораздо ближе к «правому» правительству М. Касьянова, чем к Г. Зюганову. Голосуя за них, люди не опасались, что вернутся плановое хозяйство, очереди и талоны на сахар. Страны бывшего социалистического лагеря живут в иной системе координат, чем Россия. Они интегрируются в Европу, развивают рыночную эконо­мику, и ни одно правительство не сделает даже попытки свернуть с это­го пути. Даже те политики, кто голосовал против А. Квасьневского в 1995 и в 2000 гг., сознавали: и при этом президенте демократии ничто не грозит, а через несколько лет в стране состоятся очередные выборы. Кто мог дать такую гарантию России, если бы власть в 1996 или в 2000 г. оказалась в руках Г. Зюганова? Ведь российские коммунисты не отрек­лись не только от В. Ленина, который, по словам Н. Бердяева, «став одержимым максималистической революционной идеей, в конце кон­цов потерял непосредственное различие между добром и злом, потерял непосредственное отношение к живым людям, допуская обман, ложь, насилие, жестокость», но даже от И. Сталина, который «осуществил пе­рерождение коммунизма в своеобразный русский фашизм». Этим они и отпугнули избирателей. В результате Россия и в 1996, и в 2000 г. стала единственной посткоммунистической страной, где граждане выбирали между прошлым и будущим, а не между двумя путями в будущее.

Если КПРФ и в самом деле шла на выборы, чтобы в случае победы поставить Россию на социал-демократические рельсы, будь то шведс­кая, австрийская или иная модель, она должна была в своей платформе решительно осудить тоталитарное извращение коммунистической идеи, допущенное в теории и особенно в практике большевизма, КПСС, Со­ветского государства. Однако в платформе об этом не было ни слова. С другой стороны, социал-демократизация должна была бы побудить КПРФ к смягчению ее позиции в отношении политики перестройки М. Горбачева: мол, замысел был в принципе верный, обновление партии и страны было необходимо, но практическая реализация курса реформ, исходящих «сверху», от руководства КПСС во главе с М. Горбачевым, оказалась неудачной. Но и такой переоценки нет ни в платформе, ни в других документах КПРФ. В то же время весь сталинский период ста­новится в них по существу объектом апологетики. ХХ съезд и хрущевс­кое десятилетие рассматриваются как начало ереси и разложения, а уж перестройку иначе как предательством не называют. Ухитрившись по­ставить М. Горбачева в один ряд с Л. Троцким и Л. Берия, наши комму­нисты не задумываются, что тем самым отвергают и все демократичес­кие достижения перестройки, кстати, все, что предусматривалось советскими конституциями, — свободу слова, создание полноценного парламента, реабилитацию репрессированных народов, прекращение преследования церкви и т.д. Иначе говоря, нынешние коммунисты соб­ственноручно дают козыри своим противникам, подтверждая тезис о несовместимости социализма с демократией.

Наконец, в документах КПРФ нет ни слова об ответственности КПСС, Советского государства за очень многие из тех экономических и социальных трудностей, которые ныне переживает Россия, ее народ.

Запущенное сельское хозяйство, гипертрофированный военно-про­мышленный комплекс, нерешенность жилищного вопроса, бездорожье, неконкурентоспособность многих видов отечественной продукции и т.д. и т.п. — все это прямой результат прежней общественно-экономичес­кой системы. Отсутствие в платформе слов осуждения в адрес полити­ки всеобщего огосударствления собственности и жесткой централиза­ции управления экономикой наводит на мысль, что поддерживающие Г. Зюганова силы вполне могут попытаться восстановить эту систему. Это заставляет думать, что кандидат в президенты и стоящие за ним силы не заинтересованы в гражданском мире и в случае их прихода к власти Россию ждут новые потрясения.

Ахиллесова пята отечественных коммунистов в том, что они никак не могут избавиться именно от большевистского наследия (которое, напомним, по сути говоря, выхолостило и умертвило оригинальные идеи К. Маркса) и поэтому при самых благих намерениях будут находиться под подозрением общества, не желающего расставаться с обретенной в результате реформ политической свободой. Лидер партии неустанно заверяет в своей решимости блюсти законность, не покушаться на глас­ность и другие демократические завоевания последних лет. Между тем официальная программа, заявления видных деятелей и теоретиков, пафос печатных изданий КПРФ свидетельствуют, что ее идеология не развивается в сторону признания демократических принципов, а, на­против, ползком возвращается именно к «большевистскому фундамен­тализму». Причину этому, видимо, следует искать в том, что внутри КПРФ и левой коалиции в целом верх одержали силы, тяготеющие к необольшевистской стратегии и тактике, старой модели социализма, т.е. «непримиримые» деятели, толкающие к реставрации СССР и социа­лизма в его худшем варианте. Подобно Бурбонам, они ничего не забы­ли и ничему не научились.

Таким образом, на деле КПРФ — это не «мини-КПСС» и не ее на­следница. КПРФ — это КПСС, из которой вместе с нацотрядами, кон­формистами и прочими «прилипалами» вышли: а) люди социал-демок­ратических убеждений; б) профессионалы и просто социально активные люди, лишенные в советские годы возможности реализовать себя, не имея партбилета в кармане; в) бывшие номенклатурные технократы, которые в целом благополучно «конвертировали» власть в собственность и сегодня стали элементом политической системы новой России. С их уходом, с крахом интернационалистской марксистской идеологии и утратой державных функций партия обрела отчетливо маргинальный и национал-социалистический облик. В КПРФ остались в основном «политруки», слабо представляющие, что такое современная Россия.

Кстати говоря, соскальзывание к национально-патриотической идео­логии — одно из главных отличий КПРФ от КПСС, которая последова­тельно придерживалась идеологии пролетарского интернационализма. СССР теоретически был государством мирового (а не русского) проле­тариата, т.е. государственно организованного мирового пролетариата, противостоящего государственно организованной мировой буржуазии (на практике, конечно, большевистская власть с самого начала была люмпенской). Отсюда выводился и тезис об основном противоречии эпохи как противоборстве двух социально-экономических систем, пер­сонифицированных двумя антагонистическими классами.

Если в Литве, Венгрии и Польше к рулю вернулись выпускники школы «социализма с человеческим лицом», либеральные реформато­ры-западники, то в России власть стремились захватить «революцио­неры-патриоты». В отличие от восточноевропейских коллег, которые вышли из социал-демократических фракций своих компартий, комму­нисты России происходят в своем большинстве из догматического ста­линистского крыла бывшей КПСС, в свое время образовавшего — в про­тивовес реформистскому курсу М. Горбачева — Российскую Компартию И. Полозкова. Среди них весьма популярны отнюдь не идеалы запад­ной социал-демократии (само слово «социал-демократ» отождествля­ется многими из них, вслед за В. Лениным, с «социал-предателем»), а патриотические идеи русских традиционалистов и монархистов. Неслу­чайно лидер КПРФ выразил свое горячее восхищение «чеканным ло­зунгом графа Уварова: православие, самодержавие, народность» и оце­нил Февральскую революцию 1917 г. как «катастрофу». Обрушиваясь на «антинародный режим» за то, что тот «нелегитимен», поскольку он­де разграбил народное богатство, сам Г. Зюганов исходный пункт соб­ственной исторической преемственности связывает с моментом разру­шения священной царской власти и введения вместо нее светского института западного типа. Признавая легитимность самого президент­ства, он вместе с тем добивается этого поста с тем, чтобы задать «новый курс реформ», включающий искоренение самого института президент­ства как «не соответствующего российской исторической традиции».

Сказанного достаточно, чтобы убедиться в том, что Г. Зюганов не является ни социал-демократом, ни социалистом восточноевропей­ского типа. Как отмечал американский политолог А. Коэн, «он опасный, расчетливый и осторожный политик, располагающий ком­мунистической программой действий. Он представляет собой смесь коммуниста и ультранационалиста». А если это так и новейший рус­ский коммунизм наследует в первую очередь «большевистский фун­даментализм», т.е. по существу догматическую доктрину И. Сталина, круто замешенную на русском ультранационализме, то мы имеем дело с неким выкидышем российской истории, у которого шансы на вы­живание фактически нулевые.

Для того чтобы это понять, достаточно задаться простым вопросом: на какую историческую силу опирается Г. Зюганов? Как известно, уче­ние Маркса опиралось на незапятнанный субъект мировой истории — класс-освободитель, пролетариат (это потом выяснилось, что он ока­зался «не совсем» той силой, которую видел в нем К. Маркс, а позднее — В. Ленин и Л. Троцкий). У большевиков для создания Красной России помимо энтузиазма масс, разбуженного революцией, был мощнейший резерв, доставшийся им в наследство от царской империи, — крестьян­ство. И этот резерв был стопроцентно использован. Л. Брежнев, как отмечалось выше, растрачивал некий результат истории, а точнее, ис­торический результат самоотверженного труда двух-трех поколений советских людей, а также сырьевые ресурсы, которые тогда можно было «конвертировать» в товары народного потребления.

Потенциал Г. Зюганова — это не пролетариат, не крестьянство и не интеллигенция. Это — люди в основном старшего, пенсионного возра­ста, пострадавшие от плохо продуманных реформ. Жестоко говорить, но это пассив российского общества, причем иссякающий естествен­ным путем. Именно у этого слоя наиболее сильны реставрационные ожидания, которые и эксплуатируют самым циничным образом зюгановцы. Несчастный коммунистический электорат объединяют нена­висть, разочарование и растерянность. Надо признать — это мощные стимулы, однако их никогда не удается эксплуатировать долго одним и тем же политикам, не демонстрируя никаких положительных результа­тов (что, кстати, подтвердил пример В. Жириновского). Поэтому еже­годно — в силу естественных причин — зюгановцы лишаются значи­тельной части своего электората, а в силу этого не смогли уже на выборах 2003—2004 гг. и 2007—2008 гг. претендовать на роль хоть какого-то кон­курента «партии власти». Правы оказались те политологи, которые счи­тали, что уже 1996 г. стал для КПРФ роковым, и после проигрыша на тогдашних выборах она потеряла всякие шансы на превращение в ре­альную оппозицию.

При этом откровенная эклектика, всеядность, практически ничем не завуалированная установка на привлечение любого электората — от люмпена до интеллигента — не спасает, а скорее еще больше ослабляет КПРФ. Предвыборная платформа коммунистов, как известно, всегда состояла из двух идеологических блоков: видимого, призванного при­дать платформе привлекательность в глазах той большой части электо­рата, которая в принципе приемлет курс на обновление России на на­чалах демократии и рынка, и скрытого, о сути которого можно тем не менее догадаться, «патриотического» и социал-реваншистского. С од­ной стороны, Г. Зюганов создает образ партии, как бы дрейфующей к социал-демократии, с другой — привлекает «патриотов», тщательно сохраняя ее «державническую ориентацию». Одних заверяет, что КПРФ будет действовать в рамках Конституции, другим сигнализирует в партийной программе, что революции остаются «локомотивами исто­рии». С одной стороны, объявляет КПРФ «продолжателем дела» КПСС, с другой — в сильных выражениях отстаивает новаторский характер сво­ей партии, не имеющей, как он утверждает, ни идейно, ни организаци­онно ничего общего с КПСС и более того — берущей под защиту тот строй, который большевики разрушили в 1917 г.

Весьма невнятны, как уже отмечалось, взгляды КПРФ на частную собственность. Понимая, что апология частной собственности означа­ла бы коренную ревизию коммунистической идеи, партия допускает ее существование только на переходном этапе к «окончательному форми­рованию социалистических отношений». В то же время осознавая край­нюю непопулярность лозунга об упразднении (и уничтожении) частной собственности, коммунисты включили в свои документы тезис о «многоукладности» экономики, намеренно оставив неясным вопрос о про­порции различных (государственной и частной) форм собственности.

Подобного рода мимикрия современного российского коммуниз­ма, расплывчатость идеологических ориентиров, отсутствие твердого идейного стержня разрушает не только его нравственные, но и смысло­вые основы. Ни К. Марксу, ни тем более В. Ленину даже в кошмарном сне не снился коммунизм Г. Зюганова, в котором он умудрился скрес­тить «демократического ужа» и «коммунистического ежа», совместить пролетарский интернационализм с национализмом, марксизм с русской идеей, а ленинизм — с православной верой. И. Сталин же за такие шут­ки недолго думая, вероятно, просто отправил бы Геннадия Андреевича в ГУЛАГ.

Попытки наших современных коммунистов заигрывать с предста­вителями православной веры не должны никого вводить в заблужде­ние. Будучи радикальной альтернативой религии, проявлением кризи­са религиозного сознания, коммунизм в силу этого с ним совершенно несовместим. По тем же причинам несовместим он и с русской идеей, ибо русская идея, по словам В. Соловьева, — это не то, что думают о России те или иные люди, а то, что думает о ней сам Бог, поставивший русскому народу свои провиденциальные цели.

«Непримиримо враждебное отношение коммунизма ко всякой религии, —

отмечал Н. Бердяев, — не есть явление случайное, оно принадлежит к са-

мой сущности коммунистического миросозерцания. Коммунизм воздвига­ет гонения на все церкви, и более всего на церковь православную ввиду ее исторической роли. Коммунисты исповедуют воинствующий атеизм, и они обязаны вести антирелигиозную пропаганду. Коммунизм, не как социальная система, а как религия, фанатически враждебен всякой религии, и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христи­анству, он претендует ответить на религиозные запросы человеческой души, дать смысл жизни».

Большевистская практика, как известно, была крайне антирелиги­озна и по своей риторике, и по конкретным политическим акциям. В. Ленин любил говорить, что «всякий боженька есть труположество», а в секретном письме В. Молотову от 19 марта 1922 г. прямо предписы­вал «стрелять попов в возможно больших количествах». И. Сталин позднее кровавой косой выкашивал верующий народ. Вера и христиан­ство поэтому антагонистичны коммунизму. Они могут стать совмести­мыми лишь с системой, которую Н. Бердяев называл «системой персоналистического социализма, соединяющего принцип личности как верховной ценности с принципом братской общности людей». Но та­кая система не состоялась в ХХ в. в России. Возможно, это дело буду­щего, причем не столь отдаленного.

Возникает фундаментальный вопрос: почему зюгановцы вторглись в чужое и даже запретное для коммунизма смысловое пространство? Если отбросить циничные политические расчеты КПРФ в ходе выборов, направленные на привлечение максимально широкого электората, то главной причиной этого является идейная и нравственная исчерпан­ность коммунизма на современном этапе развития России и человече­ства в целом. Нельзя не признать того, что ни в России, ни в какой-либо другой стране мира коммунизм не решил главной проблемы, которую он обещал решить, — проблемы человека.

Между тем главной темой православия, как и христианства в це­лом, является именно нерешенная коммунизмом проблема человека, который обладает аксиологической абсолютностью в том смысле, что никогда не может быть низведен до положения средства, а всегда дол­жен рассматриваться как цель сама по себе. Эту проблему христианство решает в важнейших аксиологических аспектах, в которых коммунизм потерпел полное поражение, причем как практическое, так и духовное: гуманизм и свобода, мораль и нравственность, смысл жизни и смерти, человеческие взаимоотношения и, наконец, земная миссия человека.

Отсюда следует важный вывод. Коль скоро КПРФ в ходе выборов 1995—1996; 2003—2004 и 2007—2008 гг. не показала себя в качестве моно­литной идеологической силы, она вряд ли готова к власти. Уже не гово­ря о том, что только волшебники могли совместить удовлетворение на­дежд, возлагаемых на коммунистов обездоленной частью населения, с выполнением обязательств перед отечественным бизнесом и заграни­цей, перед коммунистическим президентом России немедленно встала бы проблема строя. Заявив о возврате к строю социалистическому, он встретил бы жесточайшее сопротивление элиты и наиболее активных слоев народа (страна не может ведь менять строй раз в четыре года) и ушел бы (в лучшем случае мирно) в историческое небытие через четыре года, а скорее всего и того раньше. Заявив о сохранении преемственно­сти своего курса «курсу демократов», т.е., по терминологии отечествен­ных коммунистов, «антинародного режима», он скорее всего ликвиди­ровал бы свою партию на следующий день после выборов. Ибо формула «Зюганов + Дерипаска и Абрамович (а до недавнего времени — Ходор­ковский)» уже совсем непонятна избирателю, который исправно голо­сует за Зюганова. Этот избиратель ждет от Г. Зюганова совсем другого: экспроприации экспроприаторов. Короче говоря, ни лидер КПРФ, ни руководящий слой партии сейчас не готовы к такой колоссальной от­ветственности, какой требует руководство сегодняшней Россией. А не вовремя свалившаяся власть может вообще угробить партию и закрыть перспективу не только для русского коммунизма, но и для левого дви­жения в России в целом на десятилетия вперед.

Выдавая себя за наследников СССР и одновременно используя ми­фическую идею возвращения утерянного рая, обещая вернуть страну в «золотые» 1970-е годы, паразитируя на крахе несбывшихся надежд и неадекватных ожиданий, наши коммунисты заведомо идут на чудовищ­ный обман, даже не задумываясь о том, что ждет Россию после очеред­ного разочарования.

Все эти фокусы в духе Д. Копперфильда для КПРФ даром, конечно, не прошли. Партия заплатила за них радикальным расколом — между ортодоксами и «либералами», открывшим процесс разложения и рас­щепления с выделением жесткой маргинальной фракции, неспособной претендовать на власть. Что касается другой части КПРФ, то она эво­люционировала не в социал-демократов, конечно, а во вполне пластич­ных оппортунистов, конструктивно сотрудничающих с властью и биз­несом на взаимно приемлемых условиях. Такой раскол — явление в целом здоровое и позитивное, ибо оно ведет к установлению нового баланса политических сил, который, как можно надеяться, позволит в ближайшие годы преодолеть нынешнее противостояние в обществе и направить политическую энергию этих сил в область созидания и ук­репления государства и страны. В этой ситуации воинственные заявле­ния Г. Зюганова в адрес президента и правительства, которые он время от времени делает, все более напоминают, если использовать метафору В. Розанова, «бодливость безрогих коров и “критику на быка” раздува­ющейся лягушки».

Все это говорит о том, что в случае с «зюганизмом» мы имеем дело с особым, неведомым ни на Западе, ни в России явлением, которое, соб­ственно говоря, и нельзя назвать коммунизмом. Если называть вещи своими именами, оно представляет собой бессовестную ревизию, даже подмену ортодоксального коммунизма. Неслучайно из последних ра­бот и выступлений лидеров КПРФ слово «коммунизм» незаметно ис­чезло. Если же дать оценку КПРФ в более широком (как ретроспектив­ном, так и перспективном) историческом контексте, то в ее лице коммунистическая идея выродилась в фарс, стала ублюдком, всеобщим посмешищем, некой весьма путаной и невнятной политической плат­формой, паразитирующей на издержках и неудачах российских реформ. В нашей компартии, как в зеркале, отразилась вся уродливость и нео­пределенность современной российской политической жизни.

Вместе с тем вряд ли можно всерьез полагать, что Б. Ельцин, А. Чу­байс, В. Путин или кто бы то ни было еще «вбил последний гвоздь в гроб коммунизма». Ошибочно было бы рассчитывать и на то, что левая оппо­зиция обречена на «автоматическое саморазрушение». Даже если КПРФ не найдет в себе сил для радикального обновления и модернизации и уй­дет из русской истории как «курьез ХХ века», в России найдется лидер, способный под знаменем левой идеи аккумулировать протестную энер­гию народа, которая сама по себе, конечно, никуда не исчезнет. В резуль­тате коммунизм вновь окажется в ХХI в. одним из основных субъектов политического процесса. А вот смогут ли демократы вновь демонизиро­вать коммунистов (уже новых) и за счет этого мобилизовать в свою под­держку общественное мнение — это еще очень большой вопрос. В авгус­те 1991 г. действительно казалось, что с коммунизмом покончено навсегда. Однако уже в 1996 г. потребовалось применить всю мощь государствен­ной машины, чтобы не допустить коммунистического реванша.

Для того чтобы КПРФ смогла выжить в качестве партии, ей доста­точно выполнить всего три условия: публично отказаться от идей, про­тиворечащих Конституции Российской Федерации, в частности, безо­говорочно признать право частной собственности и наложить запрет на любую форму пропаганды социальной и национальной вражды; от­казаться от людей, высказывающих антиконституционные идеи; отка­заться от названия самой партии. В этом случае КПРФ перерождается в партию левоконсервативного или социалистического толка, не только не являющуюся антисистемной силой, но встроенную в существующую политическую систему на правах цивилизованной оппозиции. Но тог­да надо расстаться с надеждой абсорбировать энергию протеста народ­ных масс, а следовательно, уже более не претендовать на право призы­вать народ к сопротивлению власти, звать его на митинги, улицы и пло­щади. Ибо формула «конструктивно-непримиримой оппозиции» в России не пройдет.

Гораздо сложнее сохранить коммунизм как идею. Для этого необхо­димы поистине гениальные умы — не чета нынешним «теоретикам» КПРФ. Новая интеграция российского (а через нее — и международно­го) коммунистического движения может осуществиться только на ос­нове коммунистической теории, которая им ныне утеряна. Однако вос­пользоваться правом коммунистического первородства на данном этапе уже мало. Необходимо совершить радикальное обновление этой идеи, дав современную интерпретацию раннего марксизма, создав привлека­тельный образ будущего для России и всего мира в целом. Только в этом случае, т.е. при условии выработки синтезного мировоззрения (кото­рое, однако, коренным образом должно отличаться от мировоззрения эклектического), русские коммунисты получат беспрецедентные воз­можности для глубокого воздействия на любого политического партне­ра, прямой доступ, универсальный ключ к диалогу со всеми политиче­скими силами.

КПРФ как политическая сила может ответить на вызовы времени лишь в том случае, если ее идейно-политическая платформа станет со­вместимой с новыми условиями развития российского общества. Точ­нее, если левая социалистическая идея соединится с идеями рынка, сво­боды и демократии, как это происходит в теории и практике многих коммунистических партий Центральной и Восточной Европы. Поли­тическая прагматика требует от КПРФ создания национальной модели развития. Она не была бы и здесь первой: китайцы уже продемонстри­ровали, что такое социализм и коммунизм с китайской спецификой. Во имя разработки национальной модели развития придется отказать­ся от всего того в марксистско-ленинской идеологии, что этой модели противоречит. Иными словами, новейший российский коммунизм не может быть новым изданием советского коммунизма: он должен стать национальным, т.е. русским. Парадокс состоит, однако, в том, что, ос­тавшись верным России, русский коммунизм не сможет оставаться клас­сическим коммунизмом К. Маркса. Так, нет и не может быть идеи о торжестве коммунизма в мировом масштабе, и русский коммунизм не должен хотеть этого. Он должен претендовать лишь на то место в исто­рии, которое связано с местом и ролью русской цивилизации. Он дол­жен отказаться от богоборчества и оставить претензию на то, чтобы стать новой религией.

Вместе с тем если коммунисты при этом хотят действительно быть коммунистами, то они должны для себя переоткрыть программное по­ложение «Манифеста»: «Коммунисты могут выразить свою теорию од­ним положением: уничтожение частной собственности», осмыслив его в свете многократных указаний К. Маркса на то, что, покуда существу­ет пролетариат, частная собственность не может быть уничтожена, а лишь «упразднена», что составляет лишь начальный пункт, предвари­тельное условие ее уничтожения; в свете слов В. Ленина о том, что пока есть разница между крестьянином и рабочим, нет ни коммунизма, ни даже социализма; в контексте классического определения «Немецкой идеологии»: коммунизм — это вовсе не некое идеальное состояние об­щества, которое должно быть установлено, а действительное движение, уничтожающее отчуждение, частную собственность.

Наконец, если КПРФ объявляет себя наследницей КПСС, то она должна начать с публичного покаяния, ибо вина коммунистов за про­исшедшее велика.

На совести большевиков много преступлений. Но главное из них — это разрушение российского общества и государства. Большевики раз­рушили духовную его основу, Россию «растворили» в СССР, русское национальное самосознание — в советском. Многие важнейшие для национальной безопасности и развития проблемы, с которыми сталки­вается Россия сегодня, — ущербная государственность, распад страны, глубочайший демографический кризис, духовная и нравственная дег­радация народа, незрелость и безответственность элиты, неспособной осуществить эффективные реформы: политическую, экономическую, социальную, военную и другие — порождены богоборческим и потому тупиковым проектом, в который втянули страну большевики. Именно с этого момента, а не в Беловежской пуще, началось разрушение Рос­сии. Отторжение народов произошло не от России, не от русских, а от чуждой, надуманной, неэффективной, насильственно насаждаемой ан­тигуманной системы. То, что большевики сколотили позже — железом и кровью, — они сколотили лишь на время. Но это была уже не Россия. После Октябрьской революции и советизации страны из российских многонациональных губерний были образованы республики с искусст­венными, произвольными границами, некоторые из которых превра­тились в «мини-империи» с господством «титульных наций», что в ко­нечном счете взорвало Большую Россию.

Былая советизация православной России объявляется сегодня «на­сильственной русификацией» малых народов и этносов, существовавших в империи. Нет ничего дальше от истины. На самом деле советизация была активнейшей антирусской политикой, политикой дерусификации русского народа. В то же время многие народности бывшей Российской империи как политические, культурные и социальные субъекты сло­жились в недрах СССР и являются продуктами именно советской эпо­хи. Так обстоит дело не только с белорусами, но и с казахами, которых сейчас называют «казахстанцами» (очередная этническая «химера»), с украинцами, которые всегда были составной частью русского суперэт­носа, многими другими новыми «независимыми» нациями, границы «государств» которых (ранее никогда не существовавшие) оформились именно в период истории советизированной России. В это же время получили официальный статус их языки, оформились национальные идеологии и элиты, которые, кстати, сыграли далеко не последнюю роль в крушении СССР.

Главной жертвой большевистского режима оказался именно русский народ. Это русского мужика советская власть лишила не только даже тех ограниченных прав и свобод, которые им были завоеваны при царском режиме, но и земли, да и всякой собственности вообще. Этот режим за­игрывал с русским народом только один раз — в жестокие годы Великой Отечественной, когда не было другого способа победить немецкий фа­шизм, кроме как воззвать к русскому национальному самосознанию и русским людям (вспомним сталинское: «братья и сестры...»), вновь при­несшим основные жертвы на алтарь этой войны. После нее большевист­ская политика дерусификации Большой России продолжилась.

Возможно, большевики руководствовались самыми благородными убеждениями, самыми высокими идеалами, самыми честными намере­ниями, желанием «осчастливить» человечество. Но во имя всего этого они, избрав «материалом» достижения своих целей русский народ, ли­шили его национальной истории, традиций, веры, подвергли испыта­нию на прочность генофонд нации, навязали ей чуждый, безбожный, экономически неэффективный строй, в конечном счете чуть не загу­бивший страну. Именно большевики — впервые во всемирной исто­рии — объявили лозунг о поражении своего отечества, о «превращении войны империалистической в войну гражданскую», т.е. превращении войны с врагом отечества в войну против отечества, против собствен­ного народа (!). «Красный террор» и «диктатура пролетариата» стали в дальнейшем кровавыми символами этой войны против своего народа.

Отступничество большевиков от российских национальных инте­ресов, от исторических традиций, их враждебность идеалам мирового демократического развития, циничное отрицание ценностей правосла­вия и других традиционных для многоконфессиональной страны рели­гий, навязывание русским и другим народам России ложной идеологии и морали, противопоставление России цивилизованному миру, внуше­ние комплекса неполноценности и неуверенности в своих силах в усло­виях свободного, открытого соперничества с другими народами, страха перед всемирным заговором, мифов о мессианском спасении мира и построении коммунистического рая на земле — все это привело к само­изоляции большевистской России. Последующие холодная война, аван­тюры во внешней политике, нецивилизованный раздел СССР, Беловеж­ские соглашения были закономерным порождением большевистской теории и практики, логическим завершением десятилетних процессов деформации и деградации страны.

Национальные интересы России были преданы большевиками и во внешней политике. Сепаратные договоры с германским милитаризмом и кемалистско-младотурецким режимом, т.е. с бывшими врагами Рос­сии и ее союзников по Антанте; сдача исконных русских территорий; противопоставление страны ее естественным историческим союзникам; международная изоляция, сговор с немецким фашизмом о разделе Ев­ропы; конфронтация с Западом после Второй мировой войны, изнури­тельная для народа гонка вооружений; дорогостоящие программы по­мощи так называемым «странам народной демократии» в Европе и «социалистической ориентации» в Азии и Африке во имя геополити­ческого соперничества с США или и того хуже — сумасбродных идей мировой революции; наконец, военная авантюра в Афганистане — вот далеко не полный перечень международных «проектов» советского ре­жима, далеких от интересов русского народа.

Можно только диву даваться, что в наше время духовные наследни­ки советских коммунистов, потерпевших полное историческое банк­ротство и растоптавших подлинные национальные интересы страны, распнувших народ ради химеры «светлого будущего всего человечества», самозвано присвоили себе роль «защитников отечества», его нацио­нальных интересов!

Большевистский режим начинает с того, что выводит Россию из победоносной войны, лишив ее тем самым заслуженных плодов побе­ды. Послевоенный мир устраивается уже без участия России и без учета ее интересов. Она уже не защищает своих православных собратьев — ни в Сирии, ни в Иерусалиме, ни в Палестине, ни на Кавказе.

Советский режим не препятствовал ассимиляции «средними» наро­дами «малых», нарушая еще один имперский принцип. Этот же режим предпринял все возможное для уничтожения или выдворения из страны (2 млн эмигрантов) прежней имперской элиты, взамен которой вырастил советскую квазиэлиту, ставшую главным субъектом разрушения страны.

Разрушительные для национального сознания последствия больше­вистской политики мы пожинаем сейчас. Пожинает как русский народ, так и все другие народы Большой России. Однако современные рос­сийские коммунисты по-прежнему не признают не только каких-либо исторических прав за русским народом на собственное национальное самоопределение, но и исторический факт угнетения русского народа в коммунистической России. А преступные Беловежские соглашения 1991 г. (за которыми последовали массовые нарушения прав русского человека на территории бывших союзных республик, не вызвавшие их протеста) были одобрены российским парламентом при их почти еди­нодушной поддержке.

Конечно, дебольшевизация России (до которой еще далеко) — это не дело КПРФ. Однако следует признать, что нередко встречающееся у ее лидеров отождествление России и СССР, русских с советскими (при молчаливом согласии нашего общества) никак не способствует ее ре­шению.

Современные российские коммунисты должны публично признать вину не только за извращение марксовой теории и позднего лениниз­ма, за преступления сталинского режима и КГБ, но и за разрушение Большой России. Это они голосовали на своих съездах и конференциях за М. Горбачева, А. Яковлева и Э. Шеварднадзе. Это они создали такое общество, которое удалось разрушить и опрокинуть. Это в результате безответственной политики верхушки КПСС накопленные противоре­чия привели к краху государства и рассыпанию общества. Это они ока­зались неспособны таким образом обновить коммунистическую теорию, чтобы сохранить общие смыслы, цели и ценности страны, — то, что социологи называют идентификационными полями. Наконец, это они несут полную ответственность за действия (или бездействие) ГКЧП.

Безусловно, столь радикальное обновление облика невозможно без болезненного расставания с иллюзиями прошлого и серьезных внутрен­них потрясений. Но другого пути в XXI в. для КПРФ не существует. Пока же наши коммунисты идут в тупик. Бывший французский президент Франсуа Миттеран, как известно, из радикального социалиста смог трансформироваться в центриста, воспринять многие буржуазные цен­ности и создать широкую правосоциалистическую коалицию, дважды выиграв выборы. Г. Зюганов идет в противоположную сторону. Вместо того чтобы продвигаться в сторону центра, в сторону современной ев­ропейской социал-демократии, он, наоборот, говорит, что не «отступит­ся от принципов» и будет по-прежнему воплощать радикально-комму­нистическую программу. Это обрекает его на неудачу. Ибо именно этот тип коммунизма, по словам З. Бжезинского, «остался в памяти людей прежде всего как самое необычное политическое и интеллектуальное заблуждение».

Следует, однако, постоянно помнить о том, что советский комму­низм ничего общего с коммунизмом не имел. Абсурдно поэтому утвер­ждать, что коммунистическая Россия «похоронила» учение К. Маркса. Можно говорить в этой связи лишь о крахе советского коммунизма и тоталитарного социализма, т.е. такого типа общества, который был по­строен в СССР и лишь назывался коммунизмом, а на самом деле был его превращенной формой. Даже З. Бжезинский, говоря о «кончине коммунизма», делает важную оговорку: «во всяком случае той его мо­дификации, которая известна в текущем (ХХ) столетии».

<< | >>
Источник: Кортунов С. В.. Становление национальной идентичности: Какая Россия нужна миру. 2009

Еще по теме Будущее русского коммунизма:

  1. СУДЬБА РУССКОГО КОММУНИЗМА
  2. 3.4 Будущий русский Катулл
  3. 6.3. Понятие о будущем организации и прогнозировании будущего
  4. Русская геополитическая школа, возникшая в среде русских эмигрантов в 20-х годах ХХ века:
  5. Коммунизм
  6. Глава X ШКОЛА И КОММУНИЗМ
  7. Глава XI РЕЛИГИЯ И КОММУНИЗМ
  8. УСЛОВИЯ СТРОИТЕЛЬСТВА КОММУНИЗМА В РОССИИ
  9. § 87. Государственная пропаганда коммунизма
  10. Глава VII НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС И КОММУНИЗМ
  11. Коммунизм и фашизм
  12. Бухарин Н.И., Преображенский Е.А.. Азбука коммунизма, 1919