<<
>>

Коммунизм и фашизм

После распада СССР на Западе и в России широкое хождение полу­чила теория, в соответствии с которой поражение русского коммунизма следует уподобить поражению немецкого фашизма во Второй мировой войне.

При этом проводится прямая аналогия между тоталитарной фа­шистской и коммунистической идеологией и диктатурой. Раздаются даже кощунственные заявления о том, что в Великой Отечественной войне по обе стороны окопов воевали фашисты, только-де с разными флагами. Вот что пишет, например, З. Бжезинский:

«Феномен коммунизма как мощного политического явления ХХ в. следует рассматривать с подъемом фашизма и нацизма. В действительности у ком­мунизма, фашизма и нацизма были общие родовые признаки, историчес­кие связи и изрядное политическое сходство. Все они были ответом на трав­мы индустриального века, на появление первого поколения промышленных рабочих, ответом на беззакония раннего капитализма и на недавно возник­шее чувство острой классовой ненависти, порожденное этими обстоятель­ствами. Первая мировая война привела к крушению политических ценнос­тей и политического порядка в царской России и императорской Германии. Она породила резкие социальные трения в недавно вставшей на путь инду­стриализации Италии. Все это стимулировало подъем движений, которые преподносили проповедь социальной ненависти в обертке концепции со­циальной справедливости и провозглашали организованное государствен­ное насилие в качестве инструмента общественного освобождения».

То же самое, хотя и в более мягкой форме, проповедует А. Янов со своей навязчивой идеей «веймарской» (т.е. предфашистской в его по­нимании) России. Исходная посылка состоит в том, что Россия, «про­играв» холодную войну, находится сейчас якобы в том же положении, что и Германия в 1920 г., испытавшая тогда острое чувство националь­ного унижения и неполноценности. В соответствии с «веймарским правилом» А.

Янова Россия, если ее не контролировать со стороны «де­мократического сообщества», неизбежно, как и Германия 1920—1930-х годов, превратится в ревизионистскую державу и в конечном счете вста­нет на путь «нового империализма», а то и фашизма.

«...В каждом случае, — пишет А. Янов, — когда великая имперская автокра­тия, неважно — передовая или отсталая, европейская или азиатская, пыта­лась в ХХ в. в одиночку, на свой страх и риск трансформироваться в совре­менную демократию, дело заканчивалось одним и тем же — тоталитарной диктатурой. Всегда. Без единого исключения. Так выглядит железное “вей­марское правило”».

В этой связи политолог призывает разработать и реализовать «анти­фашистскую стратегию» Запада в отношении России по аналогии с тем, как это было сделано в отношении побежденной Германии после Вто­рой мировой войны.

В подобного рода теориях все смешано в кучу. Здесь неоправданно отождествляется положение Германии в первой половине ХХ в. и Рос­сии в конце ХХ — начале XXI в., искусственно уравниваются фашист­ская и коммунистическая доктрины, проводятся абсолютно неисторич­ные аналогии между русским и немецким сознанием, германским и российским самоопределением.

Начнем с того, что положение России в конце ХХ — начале ХХІ в. существенно отличается от положения Германии 20-х, а тем более 40— 50-х годов ХХ в. Германия действительно потерпела тотальное пораже­ние как в Первой, так и во Второй мировой войне, что четко зафикси­ровано в Версальском и Ялтинско-Потсдамском международных соглашениях. Причем это было поражение не только германской воен­ной машины и германской государственности. Это было поражение не­мецкого духа, раздутого до абсурда в своей абсолютизации. Абсурд лоп­нул, но при этом пострадало и самосознание нации в целом. Стало не только невозможным быть фашистом, стало стыдно называться немцем вообще. Провозглашенное Гитлером тождество национал-социализма и немецкого духа продолжало жить, хотя и в негативной форме: идеал немецкой расы господ обратился кошмаром немецкой расы преступ­ников.

Причины этого во многом лежат в действительных особенностях немецкого сознания. «Нация поэтов и палачей», «Шиллер и Освенцим» представляют собой, как признают сами немцы, не только противоре­чие, но и некоторую духовную целостность.

Достаточно очевидно, что поражение и дискредитация национал-социализма могли быть восприняты немцами только с облегчением, как при исчезновении чуждой, угнетающей силы, но в значительной мере и как необходимость признаться в собственном заблуждении. По этой причине 8 мая является для Германии прежде всего Днем Поражения, в который «хорошему немцу нечего праздновать». До недавнего прошло­го именно эта точка зрения являлась официально признанной в Герма­нии, да и сегодня имеет немало сторонников. Вместе с тем 8 мая было Днем освобождения немецкого народа и влекло за собой необходимость осмысления недавнего прошлого, дабы избежать опасности его повто­рения. Начало общественному признанию этого мнения было положе­но президентом Рихардом фон Вайцзеккером в его речи в Бундестаге 8 мая 1985 г. Коленопреклонение Вилли Брандта перед памятником в польском гетто в 1970 г. было именно символом покаяния, признания вины и сожаления о прошлом.

В сегодняшней Германии прежде всего нельзя быть националистом и антисемитом. Показ на художественной выставке нескольких картин эпохи национал-социализма вызывает целую дискуссию, хотя полотна (среди них — ни одного портрета фашистского деятеля) вывешиваются отдельно от основной экспозиции, где-то в боковом коридоре, причем через каждые две картины висит повторяющаяся табличка с осуждаю­щим комментарием.

Можно ли говорить о сходстве положения Германии после краха на­ционал-социализма и России после утраты коммунизмом своего господ­ствующего положения как идеологии и общественного строя? Этот воп­рос можно сформулировать и так: произошла ли в связи с поражением коммунизма дискредитация русского духа, как это произошло с немец­ким духом после крушения идеологии национал-социализма? Можно ли говорить также и в случае России об определенном отождествлении и срастании национального сознания с господствующей идеологией?

Мессией в коммунизме является не народ как единство интересов всех составляющих его классов, а класс.

А потому классовая борьба ком­мунизма противостоит общественной гармонии национал-социализма. Но именно в этом состоит различие русского и немецкого национальных характеров. Основанный на идеализме, но сориентированный на мате­риальное процветание нации (каждому — именьице на Украине), наци­онал-социализм был совместим с немецким сознанием. Основанный на материализме, но нацеленный на осуществление вечных общечело­веческих идеалов (равенство, справедливость и т.д.), коммунизм ока­зался совместимым с сознанием русским.

Однако поскольку в основе коммунизма лежит не национальный, а классовый принцип, то крах идеологии не вызвал в качестве прямого следствия национальной дискредитации. Напротив, было логично от­ветное усиление национализма как поиска иного, более адекватного воплощения русского духа в политической идеологии. Как отмечал Г. Федотов, революция «страшно обеднила, искалечила», но «не погуби­ла русского национального типа». В отличие от Германии в России диск­редитация коммунизма не ведет к тому, что становится «стыдно» быть русским. Сталинские лагеря, финская и афганская войны, брежневские «психушки» для инакомыслящих — все это имеет «советское алиби». Тем самым создается противопоставление: советское отечество со всеми его «грехами» и оставшаяся незапятнанной русская нация, получившая те­перь возможность свободного и адекватного самоопределения. Эта воз­можность переадресовать все упреки в неблаговидном прошлом аноним­ному «отечеству» избавляет от необходимости «забыть», подавить воспоминания или же нести комплекс национальной вины.

Более того, именно русские оказались основной жертвой сталинс­кого режима. Именно по русскому сознанию, по исторической памяти русского народа, по национальной культуре и ее живым носителям боль­шевики нанесли главный удар, тяжелые последствия которого ощуща­ются и сегодня. Этнический геноцид, депортации, массовое производ­ство «врагов народа», грубая ассимиляторская политика, сознательное стравливание народов на территории бывшей Российской империи, попрание национальных чувств, гонения на русскую интеллигенцию, кампании по борьбе с «буржуазным национализмом», «космополитиз­мом», т.е.

преследование национального как националистического, про­извольное изменение границ, произвольное создание и упразднение республик и областей, вовлечение людей всех национальностей, вклю­чая прежде всего русских, в кровавую оргию, в дело античеловеческое как высоконравственное, методичное разрушение общероссийских на­циональных традиций, корневых условий жизни русского и других объе­динившихся вокруг него народов — все это, разумеется, наложило глу­бочайший отпечаток на сферу национальных отношений, поколебало фундаментальные основы русского национального бытия.

Вместе с тем глубинные пласты российской цивилизации, закоди­рованные в русском национальном сознании, в духовном мире милли­онов людей, складывавшемся на протяжении многих столетий, основы народной нравственности не были полностью уничтожены. Более того, в наиболее драматичные моменты советского периода, как это было, например, в годы Великой Отечественной войны, именно националь­ное в Большой России брало верх над интернациональным и космопо­литическим. И в конечном счете свержение коммунистического режима оказалось триумфом русского национального сознания над сознанием коммунистическим.

В Германии бациллой нацизма был поражен почти каждый немец (включая женщин и подростков) и вся нация превратилась в нацию-фаната. Нацистский режим там не был отделен от национального само­сознания немцев, а скорее в инфернальной форме выражал на том эта­пе это самосознание.

В России мы наблюдаем совсем иную картину. Коммунистические фанатики даже в послереволюционные годы встречались далеко не ча­сто (это были единицы), а уж во времена позднего СССР — в 1970—1990-е годы — сама комидея стала пищей для анекдотов; настоящих же, убеж­денных коммунистов не осталось даже среди членов Политбюро. Да и в самые мрачные, сталинские времена следует различать реальный энту­зиазм и спокойное счастье простых советских людей, с одной стороны, и уродливый тоталитарный режим и культ вождя — с другой. Очевидно, что режим и нация в одном случае — единое целое, а в другом, как гово­рится, «две большие разницы».

Именно это обстоятельство и противо­речие в случае с коммунистической Россией придает сталинизму не ха­рактер исторической ошибки русского народа, некоего исторического недоразумения, а характер русской трагедии, в которой страдальцем является русский народ. Аморальность и чудовищность сталинизма есть, таким образом, некий внешний и чуждый его природе феномен.

Немецкий солдат шел воевать в Россию, убежденный, что «Германия превыше всего», что евреи, французы, поляки, чехи, русские и т.п. — это «недочеловеки», подлежащие уничтожению в концлагерях и газовых ка­мерах. Он беспрекословно, подобно роботу, исполнял приказы режима.

Русский солдат шел воевать не за коммунистическую идею, а за свой дом, жену, мать, Родину, за Россию. Он, конечно, тоже выполнял при­казы, но то были приказы не режима, а других русских людей, думав­ших так же, как и он, и воевавших за те же ценности, что и он. Дуализм, раздвоенность личности и режима, породил странный, на первый взгляд, и недоступный немецкому сознанию феномен: личная борьба русского солдата. Его личная война во многих случаях — когда осознанно, а ког­да и нет — приобретала характер протеста против сталинского режима, против сталинизма.

Драматичность той эпохи выразилась и в борьбе, с одной стороны, энтузиазма, коллективизма, романтики, а с другой — рабского послу­шания, страха, морального падения. Этот конфликт был не только со­циальным, он был внутренним конфликтом каждого мыслящего совет­ского человека. В известной степени именно этот конфликт вдохновлял творческую интеллигенцию того времени на создание подлинных ше­девров мировой литературы, поэзии, искусства и кинематографии.

Создано ли было что-либо подобное в фашистской Германии? Ни­чего, кроме торжественных маршей и развлекательных фильмов. Не­мецкий гений того времени был полностью отмобилизован военной машиной Германии, не только, как известно, не приумножившей, а бес­пощадно испепелившей великую немецкую культуру.

Отступление коммунизма несравнимо с крушением национал-со­циализма и чисто организационно. Как известно, поражение Германии привело к утрате ею собственной государственности. Управление стра­ной перешло к Контрольному совету стран-победительниц, лишь по­степенно, в течение десятилетия, передавшему свои функции немцам. Возрождение государственности в Германии происходило при этом «снизу», сначала на коммунальном, потом на земельном уровне. Затем был создан ограниченный в своих полномочиях Экономический совет и лишь в 1949 г. — Бундестаг. Полный же суверенитет Западная Герма­ния обрела только в 1949 г., после окончательной интеграции в запад­ную экономическую и политическую систему. Эта длительная несамо­стоятельность имела свою положительную сторону: переходный период от тоталитаризма к демократии оказался достаточно продолжителен и гарантирован контролем извне. В России же многие структуры оказа­лись просто унаследованы от советских времен.

Поражение Германии, ее капитуляция, в том числе и расчленение территории, закреплены во множестве послевоенных юридических до­кументов самого высокого уровня. Нацистских преступников осудил Международный трибунал. В международно-правовой форме зафикси­ровано, что фашизм — это преступление против человечества.

Ничего даже близкого не наблюдается после окончания холодной войны. Ни один из документов начала 1990-х годов не говорит о «пора­жении» или «капитуляции» России — будь то Договор ОБСЕ, догово­ренности по формуле «2 + 4» или Парижская хартия 1990 г. Напротив, эти документы фиксируют обязательство всех стран ОБСЕ строить еди­ную Большую Европу без разделительных линий на основах абсолютно равноправного партнерства. Более того, с юридической точки зрения вся территория СССР в границах 1975 г., подтвержденных в Заключи­тельном акте Хельсинки, есть зона договорной ответственности и безо­пасности России — ее военно-стратегическое пространство, унаследо­ванное ею от СССР в силу признанного всем миром правопреемства по всем договорам в области ядерного и обычного вооружения, которые продолжают действовать на этом географическом пространстве. Ни одно государство не может позволить на своем военно-стратегическом про­странстве появления вооруженных сил третьих держав и вступления частей этого пространства в блоки и союзы, враждебные ему.

Советских коммунистов не судил не только Международный суд, но даже суд российский. Нигде не сказано, что коммунизм — это пре­ступление против человечества. Коммунистические партии повсюду в мире живут и здравствуют, а нередко и побеждают на выборах во вполне респектабельных странах, называющих себя демократическими.

Наконец, поскольку распад ОВД и СССР воспринимается Россией отнюдь не как ее поражение в холодной войне (кстати, холодную войну, строго говоря, вела не Россия, а Советский Союз), то и корни чувства национального унижения здесь совсем иные. Это чувство прежде всего связано с разочарованием политикой Запада, который не сумел оценить все жертвы русского народа, принесенные им во имя прекращения кон­фронтации, и по существу воспользовался временной слабостью Рос­сии для продвижения своих корыстных интересов. Запад не только ре­ально не помог России выбраться из экономического кризиса, но и, предав забвению планы строительства Большой Европы, «общеевропей­ского дома», не допустил ее в свои ключевые военно-политические и экономические организации. Вместо этого он начал разыгрывать карту «геополитического плюрализма», препятствуя естественной политичес­кой и экономической интеграции постсоветского пространства и по­ощряя новых национальных лидеров к дистанцированию от Москвы. Эти действия, равно как и политика расширения НАТО в ущерб инте­ресам России, были ею восприняты как вероломство и обман.

Геополитические игры США, усугубленные чувством разделенности русского народа, и вылились в болезненную реакцию российской элиты, в известное отчуждение от Запада, в разочарование самой идеей равноправного партнерства с ним. В ее кругах стало усиливаться подо­зрение: а не прикрывал ли на самом деле Запад лозунгом «благородной» борьбы с советским коммунизмом свою извечную борьбу с историчес­кой Россией? Объявление Западом законных национальных интересов России «имперскими амбициями»; заказное формирование там негатив­ного образа новой России как ядра «империи зла», которая коварно по­меняла вывеску, но не суть; западная русофобия, заменившая прежнюю советофобию, приписывающая русскому народу генетически «имперс­кий» и «тоталитарный» характер, — многократно усилили эти смутные догадки. Высокомерие Запада в отношении России, не мешающее ему, впрочем, активно использовать русские ресурсы, породило среди россий­ской элиты, с одной стороны, особое чувство уязвимости или ущемленности, а с другой — убеждение, что говорить с Западом надо твердым язы­ком силы. Причем это убеждение начали разделять как ярые русофилы, так и получившая западное образование часть российской элиты.

К этому следует добавить и то, что решающим для окончательного разгрома нацизма стало относительно быстрое восстановление герман­ской экономики и создание предпосылок для ее дальнейшего интен­сивного развития. План Маршалла не случайно включал энергичные экономические меры, считая их весомым аргументом в пользу запад­ной системы. Национал-социализм оказался, таким образом, не только политически разгромлен и идеологически дискредитирован; он был «похоронен» также административно и экономически. Легко заметить, что всего этого в силу различных причин не произошло с коммуниз­мом. А потому возрождение коммунистической идеологии в России явилось таким же логически обоснованным процессом, как и возрожде­ние национального самосознания. Западу поэтому следует признать, что ситуация, в которой оказалась Россия в 1995—1996 гг., когда она ощутила себя на волосок от коммунистического реванша, во многом была обус­ловлена не только неудачами российских экономических реформ, но и его собственной недальновидной и эгоистической политикой.

Радикальный пересмотр этой политики, признание за Россией ее законных национальных интересов, всемерное содействие демократи­ческим преобразованиям, в том числе и путем оказания массирован­ной экономической помощи, незамедлительная интеграция России в ключевые политические и экономические институты Запада, причем не на правах «бедного родственника», а на правах равного партнера, — таковой в общих чертах может и должна стать антикоммунистическая (если угодно, то и «антифашистская») стратегия Запада в отношении России на современном этапе ее национального и мирового развития.

<< | >>
Источник: Кортунов С. В.. Становление национальной идентичности: Какая Россия нужна миру. 2009

Еще по теме Коммунизм и фашизм:

  1. Фашизм
  2. Фашизм
  3. 12.7. Фашизм
  4. Фашизм і неофашизм
  5. Обыкновенный фашизм
  6. СУДЬБА РУССКОГО КОММУНИЗМА
  7. Глава X ШКОЛА И КОММУНИЗМ
  8. Глава XI РЕЛИГИЯ И КОММУНИЗМ
  9. Коммунизм
  10. УСЛОВИЯ СТРОИТЕЛЬСТВА КОММУНИЗМА В РОССИИ
  11. § 87. Государственная пропаганда коммунизма
  12. Глава VII НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС И КОММУНИЗМ
  13. Бухарин Н.И., Преображенский Е.А.. Азбука коммунизма, 1919
  14. Предпосылки военного коммунизма
  15. Военный коммунизм в промышленности
  16. § 89. Почему религия и коммунизм несовместимы
  17. СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КОММУНИЗМ
  18. Коммунизм в XXI веке
  19. Будущее русского коммунизма