<<
>>

Неоинституционализм

То, что мы называем неоинституционализмом, сочетает в себе прежний институционализм с теориями развития. Вновь придавая первостепенное зна­чение политической системе, он соединяет интерес к «развивающимся стра­нам» с устоявшимся интересом к Европе.

Можно сказать, что он сформиро­вался при изучении плюралистической демократии (Dahl, 1982; Dogan, 1988). Он анализирует политическое поведение, в том числе электоральное, дина­мику успехов и неудач политических партий, их значение для государства (Lipset, Rokkan, 1967; Rokkan, 1970) и проблемы элит и демократизации (Lint, Stepan, 1978). Обращая особое внимание на государство всеобщего благососто­яния и социал-демократию как альтернативы авторитаризму, неоинституционализм отошел от старой институционалистской «зацикленности» на уроках Великой депрессии и опыте государств всеобщего благосостояния (социал-демократии в Скандинавии и Голландии, а также — лейбористов в Великоб­ритании). По всей Европе тоже было заметно политическое движение за активизацию усилий государства в повышении уровня жизни обездоленных граждан.

Объектом сравнительных исследований стали политические партии, их функционирование, создание блоков, изменение взглядов людей, роль элит, бюрократии и политиков в различных политических режимах. Если сторон­ники теории развития подчеркивали необходимость экономического роста как условия демократии, то неоинституционализм изучал те проблемы, ко­торые возникают перед правительством в связи с негативными последстви­ями роста, включая экологические проблемы, адаптацию иммигрантов и пр. Он также объяснил, почему в реальной политике произошел отход от моде­ли государства всеобщего благосостояния социал-демократии и возврат к либеральным моделям, находившимся в центре внимания старых институционалистов. Не в меньшей степени современные институционалисты инте­ресуются проблемами управляемости, когда в силу политических причин невозможно проведение эффективной политики и любые доступные меры недейственны (Leca, Papini, 1985).

Наконец, неоинституциональный анализ оказался востребованным в связи с распадом Советского Союза. Если по окончании «холодной войны» началась третья волна демократизации, то в не меньшей степени активизировались такие политические явления, как сепаратизм и религиозное сектантство и фундаментализм, ни одно из кото­рых не было спрогнозировано и не могло быть объяснено теориями «соци­ального изменения».

Единственной темой, которая сближает теории развития и неоинституцио­нализм, является «переход» к демократии. Неоинституционалисты использу­ют при ее изучении несколько иную стратегию анализа. Наибольшее распрос­транение получило широкое сравнение конкретных исторических форм клас­совой структуры и государственного устройства в рамках того, что можно назвать «поствеберовской» схемой. В этом направлении работали Р. Бендикс и Б. Мур, Теда Скокпол, Г. 0'Доннелл, Ф. Шмиттер и Л. Уайтхед (Bendix, 1977; Moore, 1966; Skocpol, 1979; O'Donnell et al.., 1986). Из них первые трое про­водили сравнения Англии и Франции, Индии и Японии, России и Китая относительно их классового состава, бюрократии и государственного управ­ления, последние — государств Латинской Америки. Все анализировали стро­ение государственности этих стран с точки зрения демократического и тота­литарного варианта.

Другие аналитики подчеркивали связь между промышленно развитым капитализмом и парламентарной демократией, решающую роль труда в ис­тории (Rueschemeyer, et al.., 1992), значение социального протеста и актив­ного противостояния государству в целом (Tilly, 1978; Tarrow, 1994). В этой связи важно отметить, что если капитализм и является необходимым усло­вием демократии, то он определенно не является ее достаточным условием (Lipset, 1994).

Компаративистика вновь обратилась к статистическим исследованиям при сравнении таких факторов, как образование, темпы роста и урбанизация. Нача­лом подобного рода исследований послужила работа А. Инкелеса и Д. Г. Смита, в которой проведено сравнение в 6 странах по множеству показателей, изме­ряющих иерархию, стратификацию, стабильность и т.д.

Есть примеры и мо­ноисследования, к числу которых относится сравнительная политическая эко­номия, которая обращается к анализу отдельных стран. В центре таких иссле­дований проблематика концентрации и распыления власти при парламентар­ных режимах, и особенно избирательная система и электоральное поведение. Вариации на подобные темы включают анализ возможностей консоциативизма, направленный на поиск способов поддержания жизнеспособных демокра­тических политических институтов в условиях углубившихся социальных раз­личий. Первоначально эта тема была затронута в исследовании социального расслоения в Уганде (Apter, 1961), потом появились работы по Нидерландам. Позднее, в работах А. Лейпхарта, эта тематика рассматривалась уже в более широком контексте в самых разных странах, начиная от Австрии и кончая Южной Африкой (Lijphart, 1977; 1984). В распоряжении политологов были теории «большой коалиции» и механизмы «взаимного вето», применяемые либо для поддержания, либо для противодействия демократии. По-прежнему внимание исследователей привлекают проблемы взаимодействия политичес­ких подсистем и создания условий для «соглашений, достигнутых путем пере­говоров» (Di Palma, 1990).

Значительное содержание неоинституционализма составляет использова­ние демократии в сравнительных исследованиях теории рационального выбо­ра в виде представлений, получивших название «двойного рынка» (имеется в виду пересечение экономического и политического рынков). Первооткрывате­лями такого подхода были Э. Даунс и М. Олсон (Downs, 1957; Olson, 1965; 1982), дальнейшее применение и развитие он нашел в работах М. Гехтера, Р. Бейтса, Д. Лейтина, Ф. Розенблата и др. А. Пшеворский решающим элемен­том выживаемости демократии считает ее способность поддерживать проиг­равшие политические группы, показывая им, что, участвуя в соревновательной политике в рамках демократического режима, они все-таки могут до­биться большего, нежели свергая его (Przeworski, 1991). В отличие от пре­жнего институционализма или теорий модернизации (например С.

Хантингтона), в данном случае предполагается, что не обязательно быть сторон­ником демократического режима, чтобы его поддерживать. Для Пшеворского более важно, насколько удовлетворяются экономические потребности и каковы масштабы безработицы и нищеты, вызванные проведением ре­форм, и ведут ли они к снижению неравенства. Такая смена акцентов привела к тому, что государственные институты вновь попали в центр внимания, а вместе с этим вернулся интерес к опыту западных государств всеобщего благосостояния и социал-демократических государств, изучая который можно определить цену компенсационных программ и социаль­ной поддержки неимущих. Тем самым на повестку дня были поставлены вопросы о роли и масштабах деятельности правительства и о пределах госу­дарственного вмешательства.

Для неоинституционализма не чужда и тематика политической культуры. На примере Италии Р. Патнэм достаточно убедительно показал, что главной переменной анализа является наличие или отсутствие гражданских традиций и гражданского общества (Putnam, 1993). В его подходе содержатся некоторые идеи теоретиков модернизации, в которых внимание заостряется на специфи­ческих институциональных образованиях, а в инструментарии присутствуют как аналитические, так и количественные методы традиционного институци­онализма.

Изменения, происшедшие в Европе за последние десятилетия, нашли от­ражение и в политэкономической традиции сравнительных исследований по­литических институтов. Среди сегодняшних проблем этого направления осо­бое место занимает оценка издержек государства всеобщего благосостояния и социал-демократического государства, а также влияние упадка левых движе­ний на политическую систему в целом. Добавим к этому и такие частные проблемы, как преобразование лейбористской партии, принятие ею принци­пов рыночной экономики и выступления против национализации, политику денационализации Миттерана и фракционность в социалистической партии Франции и т.д. Ведется также спор о том, в какой мере демократия является функцией процедурных и результативных компонентов политики, а в какой мере она зависит от предшествующих культурных традиций или культурных новаций (Inglehart, 1990; Abramson, Inglehart, 1995).

Эти конкретные вопросы являются частью общих сравнений, например, скан­динавских и других социал-демократических государств Европы (Нидерланды и Франция) со странами «жесткого» государственного управления экономикой и высокого уровня расходов на социальные программы. Среди недавних значитель­ных работ по этим вопросам можно отметить труды П. Холла, Дж. Зисмана и П. Каценстайна (Hall, 1986; Zysman, 1983; Katzenstein, 1978).

Неоинституционализм не столь ограничен, как прежний институционализм, он восприимчив к экономическому анализу, ибо имеет дело с финан­совой и валютной политикой, банками, рынками и глобализацией. Помимо этого он также изучает изменения законодательного процесса, сдвиги в дол­госрочной политике партий (такие, как влияние курса Миттерана, Маргарет Тэтчер или Рейгана на принципы и практическую деятельность правитель­ства), не говоря уже о новых общественных образованиях, коалициях и т.п., противостоящих государству. Подобно институционализму, неоинституционализм рассматривает государство как инструментальную величину, обладаю­щую собственной самодостаточностью, тенденциями развития и потребностя­ми, и основное внимание сосредоточивает на взаимоотношениях государства и гражданского общества. В общем можно сказать, что неоинституционализм, по сравнению с институционализмом, в большей степени связан с социаль­ной и политической теорией, чем с политической философией, а также со­трудничает с политической экономией.

Компаративистика вновь обращается к правовым структурам, анализирует значимость их наличия или отсутствия, скажем, в России или Китае, не говоря об особых средствах обретения легитимности представительными орга­нами с согласия тех, кем управляют. Неоинституционализм возвращает нас к вечному вопросу о значении пропорциональности в политических системах. Изначально присутствовавший уже у Платона и Руссо, сейчас он подразуме­вает, что правительство должно быть системой, которая обеспечивает равно­весие между обладанием властью и благами, между управляющими и управ­ляемыми.

Заключение

Краткий обзор новых направлений сравнительного политического анализа не может, конечно, включить все имеющееся многообразие. Следует принять во внимание, что каждый новый ракурс сравнения оживляет определенную традицию, с каждым поворотом в общей методологии происходят изменения в методах и операциональной стратегии сравнительного анализа (количественные и статистические, стохастические, пат-анализ, анализ взаимосвязей, функцио­нальный, структурный, коалиционный и векторный анализ, социальная эко­логия и т.д.) (Golembiewski, Welsh, Crotty, 1968/1969). По всем этим вопросам имеются добротные работы Г. Экстайна и Д. Аптера, М. Гравица и Ж. Лека, Б. Бади, М. Догана и Д. Пеласси, Г. Виарды, К. Андриана и др. (Eckstein, Apter, 1963; Grawitz, Leca, 1985; Badie, 1980; Dogan, Pelassy, 1984; Wiarda, 1985; Andrian, 1994). Как уже отмечалось, несмотря на различие в стилях, для современных сравнительных исследований характерен общий устойчивый ин­терес к поиску наиболее подходящих методов, единиц сравнения для сбора и обработки данных теоретических принципов, для составления рабочих гипо­тез, а также интерес к разработке новых техник, обеспечивающих сопостави­мость результатов. Иначе говоря, сегодняшние политологи-компаративисты специально заботятся об обеспечении успешного объяснения новых полити­ческих явлений. Дискуссии велись о том, что лучше: «малое число примеров», подробное описание отдельного случая, каковы достоинства и недостатки «боль­ших» теорий (Skinner, 1985) — и того, что Ч. Тилли назвал «большими струк­турами, крупными процессами и грандиозными сравнениями» (Tilly, 1984). Какими бы ни были акценты в каждом случае, в современном сравнительном политическом анализе обычно используется множество эмпирических методов — функциональные, аналитические, количественные, статистические — на фоне описательных сравнений (стран, политических институтов).

Всегда есть проблема включения теоретических вопросов и гипотез в материалы конкретного анализа с тем, чтобы они не просто иллюстрирова­ли уже известное (эффект «усиления») или добавляли детали без суще­ственного прироста общих знаний (проблема тривиальности). Преимуще­ство моноисследования — его глубина, внимание к внутренним характе­ристикам социальной и политической жизни одной страны и к какой-то одной проблеме. Проблема состоит в нахождении правильного соотноше­ния, баланса. Было не так много моноисследований, содержащих детальные описания отдельных политических процессов, которые оказали бы боль­шое влияние на сравнительную политологию, выходя за рамки простой иллюстративности. Те, кто включен в эмпирические исследования, зачастую ограничены проблематикой изучаемой страны и, в силу того что детализация обычно препятствует общим выводам, атеоретичны. Это не всегда так: в по­левых исследованиях таких авторов, как К. Гирц, Дж. Коулман, Д. Аптер, Д. Ашфорд, Л. Ладюри, Ф. Фюре, К. Левин, С. Такер, Р. Скалапино, прове­денных на примерах Индонезии, Марокко, Африки, Японии, Китая, Фран­ции, России, если перечислять более или менее произвольно, общая тео­рия применялась к конкретным ситуациям. Сравнительные исследования Коулмана, Д. Аптера, Г. Китчинга по Нигерии, Гане, Уганде и Кении, А. Степана о демократизации, Р. Фейгена по Кубе, Ф. Шмиттера по Брази­лии, Э. Фридмана с коллегами по китайской деревне и многие другие отнюдь не представляют собой только лишь упражнения в детализации знаний или в применении уже известных теорий к конкретным странам (Coleman, 1958; Apter, 1971; 1997; Pitching, 1980; Stepan 1977; Fagen, 1969; Schmitter, 1971; Friedman et al., 1991). Перечисленные авторы внесли свой вклад в теорию в виде умножения богатства сравнительной политологии, а иногда в виде феноменологического понимания политики или, по словам К. Гирца, в виде «прочтения» политики как социального текста (Geertz, 1973). Более того, многие исследования стимулировали специалистов-по­литологов к осознанию своей профессиональной принадлежности к срав­нительной политологии, поскольку нередко сопровождались серьезными спорами компаративистов со страноведами.

Однако ничто не обнажает недостатки сверхобобщенных сравнительных теорий так, как добротное моноисследование, так называемое case study: оно рассматривает взаимосвязи подсистем, выявляет новые связи и переменные политических процессов, которые могут остаться незамеченными при прове­дении исследований национального правительства или местных властей. Оно может служить противоядием также и от теорий рационального выбора, пере­носящих рациональность как таковую на уровень политической системы в целом, тогда как разные виды рациональности могут встречаться в разных политических подсистемах и подвидах политической реальности, что наносит ущерб центру, но имеет смысл для тех, кто вовлечен в конкретные полити­ческие процессы.

Необходимость углубленного анализа отдельных примеров связана с по­ставленными вопросами. Многое зависит от необходимости глубоких конкрет­ных знаний там, где они полезны, как в случае Китая или Японии, где трудно работать без знания языка, истории, культуры, искусства и т.д. Недо­статок такого рода знаний может сказаться и применительно к странам Афри­ки, где мало письменных материалов о доколониальном периоде, за исклю­чением, возможно, источников на арабском языке, и где для восстановления хода истории могут потребоваться устные рассказы. Одним из лучших стиму­лов для проведения моноисследований является то, что они дают новую пищу для сравнительных теорий, которые быстро устаревают и становятся баналь­ными. Более того, сравнительные теории бывают зачастую «озадачены» собы­тиями, которых они не только не могли предсказать, но и возможность кото­рых исключали. Наиболее показательный тому пример — распад Советского Союза.

Если применить жесткий критерий прогностической способности к срав­нительной политологии, то она окажется не лучше и не хуже любой дру­гой области политической науки или социальных наук в целом. Просто она имеет дело с множеством переменных, и определить наиболее существен­ные из них трудно. Насколько демократия зависит от культурных «предпо­сылок», образования или гражданских элит? В какой мере она будет зави­сеть от предшествующего негативного опыта авторитарного правления? Ни на один из этих вопросов нельзя дать окончательный ответ. Подводя итог обзору сравнительного анализа демократии, С. Липсет отмечал, что мож­но, конечно, делать выводы о процессах демократизации на основе корре­ляций между демократией и экономическим ростом или изменениями со­циальной структуры, но существует множество других, столь же убеди­тельных взаимосвязей. В более общем плане можно согласиться с его мыс­лью о том, что «при многовариантности любой причинно-следственной связи любые политические переменные неизбежно будут давать противоре­чивые результаты» (Lipset, 1994).

Если так, то что же можно сказать в пользу сравнительного политического анализа? В одном случае он повышает чувствительность наблюдателей к раз­личиям между их собственными обществами и другими и к последствиям таких различий. Это делает политологию более восприимчивой к сложности и многообразию норм, ценностей, институтов и социальных структур и к взаи­мосвязи различных форм политического поведения, которые, даже если они кажутся похожими на наши, могут означать совсем иное для тех, на кого они распространяются.

Для крупных проблем — изменение как развитие, изменение представле­ний о равенстве и справедливости, пропорции и баланс между равенством и различным статусным положением, свобода выбора и порядок — можно строить предположения, предвидеть, быть уверенным в последствиях (Apter, 1971a). Можно представить, что одно и то же поведение приведет к совершенно иным результатам в разных условиях. Например, риск, присущий предприни­мательской инициативе, может сопровождать также и насилие (Apter, 1996). Можно предположить, какие значимые проблемы (односторонняя политика, крайние формы национализма, местничество, сектантство, возрождение эт­нического, религиозного, расового и другого размежевания) ведут общество скорее к меньшей, чем к большей терпимости, несут опасность скорее негативного, чем позитивного плюрализма. В этом смысле упадок левых сил при­вел к восстановлению исконного представления о демократии как конечной цели, а не начала. Другой серьезный вопрос касается того, как демократичес­кие политические системы смогут увязать инновации и рост, с одной сторо­ны, и различные проявления маргинальности (экономические, социальные, этнические, религиозные) — с другой. Наконец, можно спросить, может ли наступить «избыток» демократии, превышающий ее возможности и задеваю­щий нравственные чувства. Так, во имя демократии чьи-то интересы могут быть возведены до уровня прав, что сведет на нет перспективы совместных решений договаривающихся сторон и приведет к возрастанию враждебности и взаимного антагонизма, к меньшей терпимости и меньшему числу полити­ческих альтернатив.

Конечно, даже если признать, что демократия является универсальной формой правления, то все равно остается проблема ее наилучшего приспо­собления к разнообразным условиям, старым и новым, с которыми она столкнется, и проблемы внетерриториальных объединений, регионализма, глобализма, разнообразных функциональных и политических ассоциаций (частных и общественных), которые могут видоизменять характер суверени­тета и подвергать сомнению принцип неприкосновенности границ. Но, не­смотря на необходимость достижения некоторого приемлемого варианта, все, что она сама методом проб предлагает, не бесспорно. Рассмотрев на много­численных примерах различные подходы: институционализм, теории разви­тия, неоинституционализм — со всеми их различиями в акцентах и страте­гиях исследований, мы должны сделать вывод о том, что, по-видимому, есть лишь весьма ограниченный комплекс особых институтов, который обес­печивает жизнедеятельность демократии, что бы ни подразумевалось под этим словом. Несмотря на «эксперименты» по созданию чего-то иного, струк­турные возможности демократического государства ограничены. Сегодня нет никакой иной формулы демократии вместо той, которую социалисты назва­ли однажды «буржуазной». Точно так же нет никакой новой формулы де­мократии, которая учитывала бы культурную специфику и уникальные осо­бенности отдельно взятой страны. Демократия может принимать «туземные» формы, но в перспективе они не очень подходят для решения современных политических проблем.

<< | >>
Источник: Под редакцией Гудина Р. и Клингеманна Х.Д.. Политическая наука: новые направления. 1999

Еще по теме Неоинституционализм:

  1. Контрольные вопросы
  2. Глава 7. Политические институты
  3. 2. К СОВРЕМЕННЫМ НАПРАВЛЕНИЯМ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ОТНОСЯТ
  4. Глава 8. Государство как политический институт
  5. 1.3. Основные направления политологии в постбихевиоральный период
  6. Глава 1. Предмет политологии
  7. СРАВНИТЕЛЬНАЯ ПОЛИТОЛОГИЯ: ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
  8. 74. Как предлагает решать проблему «внешних эффектов» Р. Коуз?
  9. Теория и метод: уровни теоретического анализа
  10. 1.1. РЕГИОНАЛЬНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
  11. 2.3. Экономические учения периода регулируемой рыночной экономики
  12. 2.1. РЕГИОНАЛЬНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ: СУЩНОСТЬ, СТРОЕНИЕ, НАПРАВЛЕНИЯ АНАЛИЗА