<<
>>

Тенденции настоящие и будущие

У всех специалистов сравнительной политологии есть по крайней мере одна общая черта: выделение в качестве единиц анализа и наблюдения стран или иных макросоциальных объектов (Ragin, 1987; Кетап, 1993).

В то же время сравнительный анализ стремится прийти к обобщениям, которые в своей крайней форме были бы справедливы в любом контексте. В результате трудно избежать противоречия между специфическими для данной страны фактора­ми, с одной стороны, и универсальными взаимосвязями — с другой. По сравнению с работами 50—60-х годов, в которых обычно делался упор на универсальных взаимосвязях и, следовательно, глобальных сравнениях, в пос­ледние два десятилетия прослеживается тенденция отхода от общей теории за счет выдвижения на первый план значимости контекста.

Эта тенденция отчасти отражает вновь возросшее влияние исторического исследования в социальных науках. Особенно это чувствуется в «исторической социологии» (Skocpol, Somers, 1980; Abrams, 1982), пытающейся постичь явле­ния в очень широком или «целостном» контексте (Thelen, Steinmo, 1992; § 2 наст. гл.). Более общие теории, напротив, кажется, искусственно расчленяют объекты на составляющие, которые могут быть затем сравнены по странам, но утрачивают первоначальную целостность объекта (Ragin, 1987, р. ix-x). При этом целостное и глубинное понимание общей картины представляется более предпочтительным, чем обобщающее толкование отдельных ее частей. В опре­деленном смысле обращение к изучению контекста можно рассматривать и как результат усталости и разочарования. Когда в конце 50-х—начале 60-х годов мир сравнительной политологии раздвинул границы и компаративис­там стали доступны данные по многим странам, они начали увеличивать ко­личество объектов сравнения. Это привело к разработке дедуктивных моде­лей, подходящих для больших чисел. Большая убедительность выводов дости­галась либо за счет расширения базы данных, либо за счет детализации объяс­няющих переменных, либо за счет уточнения позиций, требующих объяснения.

Многое в развитии комплексных теорий в 60—80-е годы видится сквозь эту призму. Так, увеличивалось число объектов изучения, число факторов, та­ких, как политика, идеология, опыт правления и т.д., уточнялся сам набор факторов (Browne, Franklin, 1986; Budge, Lover, 1992). В том же ключе выпол­нялись работы, стремившиеся оценить воздействие «политики» на результаты государственного управления (Castles, 1982). Для них был характерен отбор максимально возможного числа государств. При этом способность объяснения возрастала, с одной стороны, за счет повышения качества измерений и опре­делений «политики», включающей партийную идеологию и политику, ин­ституциональные структуры, представительство групп интересов и т.д., а с другой — за счет измерений и определений «результатов» политики, включа­ющих уровень государственных расходов, политический стиль, различные об­ласти управления и т.д. И в том и в другом случае задача состояла в объясне­нии соответствующих явлений в максимально общем ключе при одновремен­ных попытках улучшить его за счет постоянной модификации научного инст­рументария.

Позже, однако, эта стратегия стала изменяться не в последнюю очередь из-за исчерпанности возможности увеличить число объясняемых различий:

дальнейшее совершенствование различных моделей уже не содержало объяс­няющих что-либо эффектов. Теоретики «коалиций», например, чаще исполь­зуют индуктивные модели (Pridham, 1986) и добиваются понимания общего политического контекста на общенациональном уровне, в котором происхо­дят коалиционные игры. В то же время те, кто пытаются объяснить результаты государственной политики, стремятся уйти в детальные исследования, учи­тывающие специфику конкретных случаев. Ф. Каслс, один из основополож­ников и лучших представителей нового направления компаративистики, отказался от общих дедуктивных моделей, в которых контекст не играл ника­кой роли или играл незначительную роль. В своих исследованиях он ориенти­ровался на культурную специфику и «традиции», не поддающиеся четкому количественному выражению, например англоязычных или скандинавских стран (Castles, Merrill, 1989; Castles, 1993) и вообще на контекст изучаемых политических явлений и процессов (Castles, 1989). В результате произошел отход от обобщенных моделей и обращение к более глубокому осмыслению отдельных случаев или стран, которое предполагает оценку многих качествен­ных данных и учет контекста, специфики институциональных характеристик или особенностей политической культуры.

Таким образом, мы наблюдаем воз­рождение интереса к исследованиям конкретной региональной культуры (на­пример англоязычных стран), конкретной национальной культуры (отдельно Великобритании) и даже конкретных институтов (при правительстве Тэтчер). В этом же направлении развивается и «новый» институционализм (Tsebelis, 1990; Ostrom, 1991).

Вместе с тем было бы большой ошибкой рассматривать этот недавний сдвиг в развитии сравнительной политологии как простой возврат к изуче­нию отдельных стран на стадии, предшествовавшей созданию в 1954 г. коми­тета по сравнительной политологии при SSRC. Есть одно отличие нового «от­крытия» важности контекстов конкретной политики. Это отличие сыграло решающую роль в развитии сравнительной политологии в целом. Первые ком­паративисты обращались к исследованию отдельных стран в период, когда сама политология находилась в стадии становления, а исследовательские цен­тры имелись лишь в нескольких странах. Нынешний интерес к контексту последовал за стремительным расширением этой научной дисциплины, ее интернационализацией и профессионализацией (Daalder, 1993). Раньше, на­пример, такой синтетический труд, какой предпринял Р. Даль об «оппозици­ях», был, скорее, исключением. Лишь изредка ученые, обладающие специ­альными знаниями по отдельным странам или вопросам, собирались вместе, чтобы обсудить применение общих гипотез к собранным в разных местах материалам. В наши дни, однако, такой способ объединения усилий достаточ­но распространен и составляет основу стратегии многих кросс-национальных исследовательских программ, обычно имеющих региональную специфику, во множестве областей науки. Это особенно верно в отношении сравнительной политологии, где наличие сходных систем образования и близких научных парадигм, а также развитие формализованных международных научных орга­низаций (таких, как «European Consortium for Political Research» — ECPR) способствовали тому, что ученые-политологи начали говорить на более или менее общем научном языке. В результате сегодня сравнительно просто (и это позволяют средства) собрать вместе экспертов по отдельным странам и затем объединить их знания в широком компаративистском контексте, в то же время учитывающем конкретные детали (Pridham, 1986; Budge et al, 1987; Castles, 1989; Katz, Mair, 1994; Lover, Shepsle, 1994).

Именно благодаря совме­стной работе экспертов и сочетанию углубленного и более общего подхода оказывается возможным удовлетворительный, убедительный и достаточно де­тальный сравнительный анализ. Иными словами, в результате деятельности международных организаций и сотрудничества ученых разных стран, чему способствовала профессионализация политологии в целом, анализ, базирую­щийся на изучении конкретного объекта, адаптируется к обобщающим тео­риям и моделям, создавая мощный потенциал для связи традиционно различных подходов. Таким образом, для нынешнего этапа развития сравнительной политологии характерно соединение и сотрудничество ученых, имеющих ин­терес к конкретным случаям и контексту. Эти особенности могут способство­вать развитию сравнительного понимания политических феноменов и внести вклад в развитие сравнительной политологии14. Конечно, эта форма сравне­ния более ограничена по масштабу, чем предусматривалось комитетом SSRC, что может показаться парадоксом, но это тот способ сравнения, который больше подходит для «решения теоретических проблем среднего уровня» даже при том, что они больше касаются последствий политических действий, не­жели их «детерминант» (Eckstein, 1963, р. 22).

<< | >>
Источник: Под редакцией Гудина Р. и Клингеманна Х.Д.. Политическая наука: новые направления. 1999

Еще по теме Тенденции настоящие и будущие:

  1. Пекин и Москва: настоящее против будущего
  2. Япония В ГЛОБАЛЬНОЙ экономике: НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ
  3. 6.3. Понятие о будущем организации и прогнозировании будущего
  4. Настоящий враг
  5. Стремление жить настоящим
  6. Настоящие побежденные — союзники
  7. От настоящего врага к врагу абсолютному
  8. ГЛАВА 10 ХИМЕРЫ ПРОШЛОГО И НАСТОЯЩЕГО
  9. Роль политического лидерства в прошлом и настоящем
  10. «Настоящие художники выполняют заказ вовремя»
  11. Статья 231. Вступление в силу настоящего Федерального закона
  12. Статья 233. Применение настоящего Федерального закона арбитражными судами
  13. МЕЖДУНАРОДНАЯ ХРОНОЛОГИЯ: ЯНВАРЬ 2001-го ДО НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ
  14. Статья 2. Основные понятия, используемые в настоящем Федеральном законе
  15. Объемы мирового рынка услуг в настоящее время …
  16. Статья 28. Порядок опубликования сведений, предусмотренных настоящим Федеральным законом
  17. Европейский Союз в условиях глобализации (2004 г. — по настоящее время)
  18. 2.4.4. Школа науки управления (количественный подход) (1950 – по настоящее время)
  19. В производстве электроэнергии основную роль и в мире, и в большинстве стран играют в настоящее время: