<<
>>

Забвение и новое открытие политических институтов

Если классическая традиция политической теории основное внимание уделяла вопросам создания и функционирования политических институтов, то в послевоенный период стали преобладать различные варианты теорий поведе­ния и теорий групп.

В функционализме, системном анализе и теории групп (безразлично, в теориях плюрализма или элитаризма), а позднее в экономи­ческих подходах к изучению политики (в частности, неомарксистском) фор­мальные политические институты либо отодвигались на задний план, либо вообще не принимались в расчет. Тенденция сводить объяснение политических процессов к анализу социальных, экономических или культурных перемен­ных привела к тому, что значение институциональных и организационных форм в политической жизни оказывалось близким к нулю (March, Olsen, 1984; 1989). В рамках структурного функционализма общие потребности соци­альной системы (связанные, например, с политической стабильностью или социальной стратификацией) приводили к созданию таких политических ин­ститутов, которые были бы более или менее автоматически функциональны по отношению к этим потребностям. Любое общество стремится к созданию структуры таких социальных институтов, которые были бы в состоянии ре­шить его «вечно воспринимающиеся, основополагающие проблемы» (Eisenstadt, 1968, р. 410; ср.: Parsons, 1964). Представители многочисленных разновиднос­тей теории групп, включая марксизм, рассматривали институты главным об­разом как арену политических баталий между группами людей, интересы которых заранее предопределены; тем не менее специфика самой этой арены не рассматривалась ими в качестве важной переменной при определении ре­зультатов этих баталий (March, Olsen, 1984; 1989; Steinmo, Theken, 1992). Ти­пичную формулировку редукционистского понимания институтов дал Н. Полсби, который полагал, что при выявлении такого рода теории следует задать­ся вопросом о том, «каким образом особенная организационная форма, как законодательная власть, сообразуется со всеми другими окружающими ее формами» (Polsby, 1975, р.
257. — Курсив автора гл.).

В соответствии с традиционным марксистским политическим анализом по­литические институты по идее не могут действовать в качестве независимой причины, поскольку они рассматривались как производные от базисных эко­номических структур общества (Poulantzas, 1968; Wright, 1978; ср.: Offe, Preuss, 1991). При другом, более индивидуалистическом или институциональном под­ходе к политике, предполагалось, что рациональные акторы просто создавали те типы политических институтов, которые были призваны служить их зара­нее заданным целям. Иногда политические институты рассматривались в качестве промежуточных инстанций, в которые политические акторы могут инве­стировать власть, а позже в случае успеха использовать их для ее усиления (Korpi, 1983). В ранних вариантах экономического подхода (концепции рацио­нального или общественного выбора и теория игр) мир политики рассматри­вался вне институционального измерения так, будто независимые агенты пре­следуют собственные заранее заданные цели (Levi, 1991, р. 132; Ostrom, 1991; Мое, 1990).

Общее пренебрежение к анализу политических институтов в период преоб­ладания в политической науке поведенческого подхода можно рассматривать как своего рода реакцию на отсутствие стремления к созданию позитивной теории, характерное для ранних политических исследований. Основное вни­мание, уделявшееся формальным, юридическим аспектам деятельности поли­тических институтов, их историческому развитию или «внутренней логике» существования, видимо, препятствовало разработке их общей теории (ср.: Wheeler, 1975; King, 1975). Но кроме того, казалось убедительным, что в ходе многих крупных исторических событий (таких, как большевистская револю­ция, падение Веймарской республики, становление нацизма и победа комму­нистов в Китае) роль формальных политических институтов была либо очень невелика, либо вообще сводилась к нулю. Поэтому вместо их изучения специ­алисты исследовали такие переменные, как «авторитарные личности», нерав­номерное распределение экономической власти между отдельными социальными классами, убедительность некоторых политических идеологий.

Тем не менее во многих отношениях невнимание к политическим институ­там в данном случае несколько преувеличено. Многие ученые продолжали изучать их в период господства бихевиоризма и теорий групп. Специалисты, занимавшиеся компаративными исследованиями исторических путей разви­тия, государственного строительства и, особенно, демократии, предполагали наличие и особую роль в жизни общества политических институтов (Duverger, 1954; Bendix, 1977; Eisenstadt, 1965; Crozier, 1964; Upset, Rokkan, 1967). Клас­сическую формулировку в тот период дал Э. Шатшнайдер: «Организация — это мобилизация отклонений» (Schattschneider, 1960). В 1975 г. Ф. Ридли, на­пример, выступил против поведенческого подхода, приведя известное срав­нение: способ, которым возводят здание, в значительной степени определяет­ся тем, кто в нем будет жить и чем там будут заниматься. Функционализм критиковали за стремление объяснить институциональное разнообразие ссыл­ками на общие социальные потребности, что предполагает «объяснение част­ного через более общее» и отрицание того исторического факта, что «в любой конкретной ситуации далеко не всегда появляются адекватные институцио­нальные формы» (Eisenstadt, 1968, р. 410, 414).

Акцентирование проблематики политических институтов, имевшее место в политологии 80-х годов, было различного происхождения. Прежде всего сле­дует отметить, что возросший интерес к политическим институтам стал ощу­щаться практически одновременно в тех отраслях дисциплины, которые как теоретически, так и методологически существенно различаются между собой. Кроме того, такая одновременная переориентация произошла в разных отраслях политической науки независимо друг от друга (ср.: Hall, 1986; Shepsle, 1986). Неомарксисты были в числе первых, кто обратил внимание на специ­фические организационные формы государства (Therborn, 1978; Wright, 1978), Теоретики, занимающиеся проблемами организации, стали указывать на важ­ность организационной культуры (Meyer, Rowan, 1983), ученые, специализирующиеся в области сравнительно-исторического анализа, выступили с при­зывом «вернуть государство обратно» (Evans, Rueschemeyer, Skockpol, 1985; Hall, 1986), исследователи международных отношений сделали акцент на «режи­мах» (Krasner, 1983), а специалисты в области экономических отношений при­шли к выводу о важности «правил игры» (North, 1990; Levi, 1988).

В теоретическом плане возрождение интереса к политическим институтам имело несколько источников. Один из них, видимо, находился в самой дис­циплине — претензии поведенческой концепции, структурного функциона­лизма, марксизма и других на создание работоспособных гипотез политологии оказались явно несостоятельными. Они были либо ошибочными, либо (что более вероятно) носили слишком общий характер, чтобы принимать в расчет различия между отдельными политическими общноcтями, которые видны невооруженным глазом. Вместе с тем в данном случае возобновившийся инте­рес к политическим институтам определялся и рядом факторов, внешних по отношению к политической науке Одним из них стал крах, если можно так выразиться, метагипотезы о конвергенции социальных наук. В 50—60-е годы многим представлялось, что большинство стран третьего мира последуют тем же путем в направлении модернизации, а демократические капиталистичес­кие государства Запада со временем достигнут конвергенции (Stepan, Skach, 1993). Ранние сравнительные исследования государственной политики, каза­лось, свидетельствовали о том, что (а) уже имелись важные признаки конвер­генции и (б) политика при этом играла пустячную роль или вовсе никакой. Таким образом, несмотря на существенное институциональное разнообразие, скажем, в социал-демократических странах Скандинавии и либеральных Со­единенных Штатах Америки, политическое поведение и результаты полити­ческих процессов, как представлялось, развивались в них в одном и том же направлении (гл. 25 наст. изд.).

Хорошо известно, что такая позиция кардинальным образом изменилась у второго и третьего поколения исследователей сравнительной социальной по­литики (не говоря уже об изучении модернизации). Вместо конвергенции раз­вивающихся в одном направлении стран были обнаружены устойчивые и даже усиливающиеся различия в классовой структуре и/или политической мобили­зации этих стран (Esping-Andersen, 1990). Во-первых, выяснилось, что эти различия, даже если отнести некоторые бихевиористские показатели к числу отклонений, в принципе оставались необъяснимыми (гл. 25).

Во-вторых, ока­залось, что различия в политической мобилизации и организационном влия­нии социальных классов по большому счету можно объяснить исходя из раз­личий политических институтов. Формальные политические институты опре­деляют степень политической мобилизации, и потому их следует рассматри­вать не просто как промежуточные переменные, в которые уже обладающие достаточным влиянием политические агенты инвестируют власть с тем, что­бы усилить свое будущее политическое могущество (Hattam, 1993; Rothstein, 1990); вместо этого к ним следует относиться, как к «самостоятельным, пол­номочным социальным силам» (Grafstein, 1992, р. 1). В-третьих, стремление объяснить важные различия в социальной политике или мобилизации групп интересов в разных странах с позиций классовой теории, теории групп или исходя из поведенческих категорий, приводило к парадоксальным результа­там, которые не соответствовали постулатам этих теорий; однако их объяснение можно было найти при изучении формальных политических институтов, в рамках которых исторически протекал политический процесс. В подтверждение этих тезисов можно привести несколько примеров из недавно опубликован­ных работ:

Проводя сравнение Англии, Швеции и США, С. Стеинмо доказал, что консти­туции повлияли на распределение налогового бремени в большей степени, чем организованные усилия различных социальных классов (Steinmo, 1993).

При сравнении политики в области здравоохранения во Франции, Швеции и Швейцарии было доказано, что политическая институционализация возможных запретов оказалась гораздо действеннее попытки достичь тех же целей представи­телями отдельных групп интересов самостоятельно (Immergut, 1993).

Политическая позиция судов по отношению к законодательным органам на рубеже столетий оказалась важным фактором при выборе организацион­ных форм и стратегии английского и американского профсоюзного движения (Hattam, 1993).

Было доказано, что административные способности правительства не яв­ляются определяющим фактором при объяснении различных направлений в социальной политике и политике занятости рабочей силы (Weir, Skockpol, 1985; Weir, 1992; King, 1995).

На основе сравнения 18 стран было доказано, что институциональная структура государственных органов, занимающихся проблемами безработи­цы, в значительной степени объясняет различную влиятельность национальных профсоюзных движений, что, в свою очередь, во многом определяет осо­бенности систем социального страхования и политики на рынке рабочей силы (Rothstein, 1992).

При таком подходе, названном «историческим институционализмом», в ходе исследования обычно выяснялось, каким образом специфические чер­ты государства в исторически значимые периоды его развития влияли на структурные характеристики политической власти (Birnbaum, 1988). Однако было доказано, что политические институты не только осуществляют рас­пределение власти и оказывают влияние на выработку политической страте­гии. В противовес бытовавшим ранее представлениям (в частности, теория групп и марксизм) они также влияют на формирование политических инте­ресов различных социальных групп (Steinmo, Thelen, 1992; Dowding, King, 1995; Pontusson, 1995).

Внутри экономического направления политической науки (теория рацио­нального выбора и теория игр) возрождение интереса к политическим ин­ститутам определялось как внутренними, так и внешними факторами. Изна­чально сторонники этих теорий высказывали мнение о том, что стабилиза­ция и достижение равновесия в социальных системах возможны в том случае, когда они состоят лишь из рационально мыслящих индивидов, стремящихся к получению максимальной выгоды во взаимодействии друг с другом. Од­нако эта теория уже не работала в случае достаточно большого числа таких равновесий и была не в состоянии предсказать, какое именно из них будет соответствовать той или иной конкретной системе (Bianco, Bates, 1990, р. 137; Bicchieri, 1993). Реальный результат мог как полностью подтвердить, так и полностью опровергнуть эти теоретические прогнозы. Таким образом, по­добная теория показывает только, что «может произойти почти все, что угод­но» (Ferejohn, 1991, р. 284). Когда это стало очевидно, предсказания о том, какой тип решения проблемы будет наиболее вероятным, уступили место изучению того факта, что существующие институты оказывают давление на акторов при выборе акторами той или иной стратегии действий, т.е. изуче­нию правил игры (Shepsle, 1986).

Одним из внешних факторов, обусловивших возросший интерес к инсти­тутам, в частности, со стороны представителей теории рационального выбо­ра, стало то обстоятельство, что органы законодательной власти, подобные Конгрессу США, мало пригодны для образования там устойчивого большин­ства (Arrow, 1951). Если тот или иной конгрессмен по всем законопроектам станет голосовать исходя из собственных первоочередных интересов, такое положение приведет к «зацикливанию», при котором большинство, одобрив­шее один законопроект, сменится другим большинством при голосовании за другой законопроект. Очевидно, что теоретически такое положение должно было бы привести к коллективному иррационализму и политическому хаосу; тем не менее результаты эмпирических данных, скорее, свидетельствуют о наличии стабильного большинства, руководствующегося долгосрочными со­ображениями рационального характера. И в данном случае объяснение этого феномена кроется в существовании неизменных процедурных правил (Riker, 1980; Shepsle, 1989; гл. 5 наст. изд.).

Еще одно расхождение между теоретическими предсказаниями и резуль­татами эмпирических наблюдений появляется при решении проблем коллек­тивного действия. Для теоретиков рационального выбора с их предпосылка­ми о максимально утилитарном характере рационального поведения оказы­вается непостижимым, что индивиды иногда предпочитают сотрудничать при решении общих проблем. Короче говоря, эта теория утверждает, что для рационально мыслящего и имеющего собственные эгоистические интересы человека нет оснований кооперироваться с другими ради достижения ка­ких-то общих целей, поскольку «продукт» такого сотрудничества будет по сути своей «общественным». Иными словами, такие «продукты» будут оди­наково полезны и тем, кто принимал участие в их «создании», и тем, кто ничего для этого не сделал (Олсон, 1965; Хардин, 1982). Поскольку в дей­ствительности люди все-таки решают проблемы, свершая коллективные дей­ствия и объединяясь в группы (организации по интересам, политические партии, государства и даже межгосударственные объединения), вопрос, по­ставленный сторонниками концепции рационального выбора и теории игр, оказался фундаментальным и заставил политологов по-новому задуматься о природе политических организаций как таковых (ср.: Bicchieri, 1993). Реше­ние этой проблемы связывалось с исторически сложившимися политически­ми институтами или с конкретными политическими лидерами, через кото­рых можно оказывать избирательное воздействие на тех — и только на тех — агентов, которые вносят вклад в достижение коллективных целей (Olson, 1965; North, 1990; Levi, 1988)

Во многих дисциплинах, тесно связанных с политической наукой — в экономической истории, экономике, социологии организаций, социальной антропологии и исследованиях производственных отношений (North, 1990; Williamson, 1985; Powell, DiMagio, 1991; Douglass, 1988; Streeck, 1992; Thelen, 1991) — в последнее время также возрос интерес к институциональному анализу. Результаты многих исследований, основанных на нем, свидетель­ствуют о том, что для понимания значимых вариаций в развитии различных социальных систем политические институты зачастую обладают большей объяс­нительной способностью, чем социальные или экономические структурные переменные (North, 1990). Поэтому можно сказать, что политика, если пони­мать ее как институциональную инженерию, во многом вернула себе то цент­ральное положение в политологии, которое было ею утрачено в предыдущий период господства поведенческого подхода и теории групп. Обновленный взгляд на политические институты в определенном смысле опрокинул вверх дном марксистскую, поведенческую и групповую объяснительные модели, в кото­рых политические процессы были производными от действия социальных и экономических сил. Однако еще совсем не ясно, сможет ли политическая наука как профессия дать точные и нетривиальные ответы на вопросы о том, какую роль на самом деле играют политические институты, как можно объяснить различия институциональных структур и какими причинами обусловливаются изменения политических институтов.

<< | >>
Источник: Под редакцией Гудина Р. и Клингеманна Х.Д.. Политическая наука: новые направления. 1999

Еще по теме Забвение и новое открытие политических институтов:

  1. ГЛАВА 1. ИНСТИТУТ: ПОНЯТИЕ И КОНЦЕПЦИИ АНАЛИЗА СОЦИАЛЬНЫХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ ИНСТИТУТОВ
  2. 2. "НОВОЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ"
  3. Глава 3. Зарубежная политическая мысль в Новое и Новейшее время
  4. Новое политическое мышление и международные отношения Советского Союза
  5. Новое политическое мышление во внешней политике ССР 1985-1991
  6. Политические институты и группы влияния в региональной политической ситуации
  7. ИНСТИТУТЫ ПОЛИТИЧЕСКИЕ
  8. Место политических институтов в политической теории
  9. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ
  10. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ
  11. Глава 7. Политические институты
  12. РАЗДЕЛ IV. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ
  13. Раздел IV. Политические институты